Ада 2 - Гала Мрок

Кайл хочет возразить, но Мира тянет его за рукав:

— Пойдем, — тихо говорит она.

Он нерешительно кивает, бросает на меня последний взгляд.

— Мы еще поговорим, — обещает он. — Роза права. Отдыхай.

Они выходят, Роза остаётся со мной. Поправляет одеяло, убирает волосы с моего лба, подает кружку с чаем:

— Выпей, пока снотворное не подействовало.

Осторожно поднимаюсь на локтях, Роза подкладывает подушку под спину. Рана на ноге тянет, пульсирует тупой болью, повязка плотно замотана.

— Зашивали? — киваю на свою конечность.

— Конечно, — Роза дает мне кружку, из которой торчит длиннющая ложка. — Рана глубокая, до самой кости. Честно, мы все удивились, что ты выжила… Столько крови потерять.

Делаю глоток горячего сладкого чая. Горло приятно согревает, влага разливается по высохшей слизистой, возвращая ощущение жизни.

— Такие, как я, очень живучи…

Роза тихо смеётся.

Смотрю на две койки, стоящие на противоположной стороне палаты. На одной мирно спит пожилой крупный мужчина — плечо перевязано, бинт пропитан кровью, грудь размеренно поднимается и опускается. На второй стонет парень: бритая голова блестит от пота, он то и дело крутит ею, кожа на лице вся исцарапана, веки закрыты, но видно, как под ними мечутся глаза.

— Что с ним? — спрашиваю, допивая остатки чая.

Роза собирает свои принадлежности в металлический поднос, оборачивается на парня:

— Один из выживших. Нашли недалеко отсюда, ему оторвало руку.

— Как? — я напрягаюсь, изучаю подозрительно знакомые движения — такие же, как были у Кайла после укуса.

— Сказал, что попал под машину, кисть была раздроблена, и он сам себе её отрезал, — Роза пожимает полными плечами, её голос остаётся ровным.

Ставлю кружку на тумбу, чувствую, как веки начинают тяжелеть — снотворное берёт своё. Но пока страх остаться в палате с потенциальной опасностью держит меня в сознании.

— Его точно не кусали?

— Точно, — небрежно отмахивается Роза. — Он тут уже три дня. Если бы что-то было не так… сама знаешь, что было бы.

Киваю, соглашаясь: времени для вируса прошло достаточно. Три дня — срок, за который он точно стал бы голодной тварью.

— У парня просто лихорадка, — Роза идёт к выходу, оборачивается. — Не переживай, спи, набирайся сил.

— Хорошо, — принимаю лежачее положение, опускаюсь на подушку. — А охрана тут есть?

Медсестра останавливается в дверях. На мгновение лицо становится печальным.

— Нет, — говорит она тихо. — Нас тут осталось слишком мало… Спи, Ада. Всё хорошо.

Дверь тихо щёлкает, Роза уходит. В палате становится тихо, только дыхание спящего, стон парня да далекие шаги за дверью.

Пытаюсь сосредоточиться, но мысли расплываются. Взгляд цепляется за детали: потертая стена напротив, капли воды на окне, тень от лампы, ползущая по полу.

Боль в ноге отступает. Я закрываю глаза, но перед внутренним взором мелькают образы: парень с лихорадкой, его двигающиеся глаза, бледное лицо…

«Я просто параноик, — думаю я. — После того, что случилось, все кажется подозрительным…»

Тревога оседает под рёбрами, холодная и колючая. Она пульсирует внутри, но снотворное окончательно берет верх — волна тепла накрывает с головой, размывает границы реальности.

Веки тяжелеют, сладость сна забирает меня в свои объятия. Растекаюсь по матрасу, как медуза под солнцем.

Сначала — обрывистые сновидения с абстрактными картинками: мелькают фрагменты прошлого, искаженные, как в кривом зеркале. Вот мама в старом кресле, ее рука дрожит, когда она подносит к губам стакан; вот Сиера смеётся, а потом вдруг резко оборачивается — и вместо лица у неё пустота. Кайл протягивает мне руку, но стоит схватиться за неё — она рассыпается в пыль.

Постепенно образы теряют четкость. Краски сливаются в сероватую дымку, звуки растворяются в тишине. Мысли одна за другой гаснут, как свечи на ветру.

А затем наступает глубокий крепкий сон.

Абсолютная тишина и темнота, в которой можно наконец отдышаться.

Я больше не чувствую боли, не ощущаю тревоги, не слышу стонов. Всё исчезает.

Сон окутывает меня, как мягкое одеяло. В нём нет снов — только отдых, долгожданный и заслуженный. Тело восстанавливается, силы понемногу возвращаются.

Где-то далеко, за гранью этого покоя, всё ещё идёт своя жизнь. Но для меня сейчас существует только это мгновение — безмятежное, бесконечное, спасительное.

По щеке что-то ползёт — легкое, щекочущее прикосновение. Хочу смахнуть и вновь погрузиться в забытье, но свинцовые мышцы отказываются подчиняться. Перетерплю, пусть насекомое, которое хочет лишить меня этого удовольствия, уползёт само.

На щёку приземляются ещё две холодные точки, следом — ещё. Они ползут по коже, спускаются по виску, другие — по шее и подбородку.

— Да ёб твою мать! — рычу я, с трудом разлепляя веки и смахивая с щеки липкую дрянь.

Сердце подпрыгивает к горлу, которое сжимается стальной петлей. Надо мной навис парень с «лихорадкой». Его мертвые красные глаза смотрят сквозь меня. Между зубов застряли куски плоти и клок седых волос. По подбородку стекает тягучая чёрная слизь, лицо и торс вымазаны кровью — свежей и блестящей в свете ночника.

Мое тело реагирует быстрее мозга. Мертвец дёргается ко мне — я хватаю кружку с тумбы и бью наотмашь ему в висок. Керамика разлетается на осколки, часть из них впивается в кожу руки.

Тварь притормаживает, дёргает головой. Я сваливаюсь с кровати на противоположную сторону, ударяюсь затылком о тумбу.

— Блять, — машинально прижимаю ладонь к пульсирующему участку. Боль вспыхивает яркой вспышкой, но адреналин заглушает её сразу.

Мертвяк прыгает на кровать, рычит — изо рта пузырится зловонная черная пена, капает на простыню, оставляя пятна. Лихорадочно ищу пути отступления, холодный пот струится по спине. В ушах шумит кровь, заглушая все остальные звуки.

С другой кровати начинает подниматься вторая тварь. Лицо съедено, скальп снят, глаза отсутствуют — зияют пустыми глазницами. На лицевых костях следы от зубов, нижняя губа висит на куске кожи, подрагивает при каждом движении.

«Если заору — спровоцирую их обоих», — мелькает мысль. Второй пока меня не видит, слепо щупает пространство перед собой.

Нужно избавиться от первого.

Он неуклюже валится с кровати. Я поднимаюсь на ноги. Ледяные скользкие руки цепляются за раненую ногу — мёртвая хватка, пальцы впиваются в повязку, задевают рану. Адская боль током пробивает каждую клетку, перед глазами вспыхивают искры.

Пинаю его здоровой ногой — и тут же жалею об этом. Удар о твердый череп приносит новую порцию боли, а тварь