Реконкиста - Иван Алексин

— По слухам, слёг опять Ходкевич, — начал доклад Скопин-Шуйский. — Как от Могилёва наш осадный отряд отбросил, так и слёг. В городе и остался.

— А кто же тогда Шеина побил?

— Лев Сапега. Он во главе литовского войска вместо хворого встал. И теперь, если верить одному из дозорных отрядов, что из тех мест гонцов шлёт, в сторону Полоцка отходит.

Я взглянул на Подопригору. Генерал при словах: «если верить», отчётливо скрежетнул зубами. Ну, да. В его огород фельдмаршал кумушек запустил. За разведку именно Яким ответственность несёт. У него для этой цели целый полк, разбитый на десятки, веером во все стороны на сотни вёрст рассыпан. А о вышедшем из Быхова в поход литовском войске, ни меня, ни попавшего под удар боярина Шеина, никто вовремя не предупредил.

— А с Конецпольским что? — решил я «провернуть нож в его ране». — Куда гетман ушёл, известно? Ты ведь, Яким, остатки его войска так и не добил. Как мне доложили, у тебя тут дела поважнее были.

— Государь, — начал наливаться кровью Подопригора. — Да я же за тебя… Я же душегуба этого порешить хотел! Он же с умыслом на тебя сюда приехал. С простым посольством кого и попроще могли послать!

Сбоку одобрительно засопел Грамотин. Вот ни капли не удивлюсь, если за спиной прямого как шпала Якима, ушлый дьяк стоит. Ему Лисовский тоже сразу не понравился, но ума хватило кого другого вперёд на амбразуру грудью кинуть. Да и Валуев с Кривоносом и Аладьиным головами кивают, не сильно осуждая поступок провинившегося генерала. Похоже, крутоват нравом Скопин-Шуйский, раз, несмотря на столь сильную оппозицию, сумел назревающий бунт в зародыше подавить и не побоялся популярного в войске Подопригору под стражу взять.

— О пане Лисовском в Польше худая слава идёт. От этакого душегуба любой подлости ожидать можно.

Вот! А я о чём говорю? Даже Катя этого бунтаря поддержать готова. И плевать всем, что генерал своими действиями чуть было войско на две части не расколол, приказ поставленного мною во главе войска фельдмаршала проигнорировал и наметившуюся возможность расколоть военный союз между Густавом Адольфом, Владиславом Ваза и Кшиштофом Радзивиллом, едва не порушил.

— Конецпольский, судя по докладам, вместо того, чтобы обратно к Минску отходить, тоже в сторону Полоцка повернул.

— На соединение с Сапегой идёт?

— Похоже на то, Фёдор Борисович, — подтвердил мои слова Скопин-Шуйский. — И помешать этому мы уже не успеваем.

— Ну, хоть одна хорошая новость.

— О чём ты, царь-батюшка? — удивился обычно немногословный Кривонос. — Что же хорошего, если две вражеский армии объединятся?

— Не две, а полторы, — усмехнулся я. — А то, и того меньше. Что там от польских полков осталось? А вот то, что во главе объединившегося войска сразу два полководца встанут — дело хорошее. Лев Сапега и Станислав Конецпольский под руку друг к другу нипочём не пойдут. Вот и пусть за власть грызутся, а мы посмотрим. Теперь, что касается тебя, Яким, — вспомнил я о Подопригоре. — Устал я от твоих фокусов. Могилёв наскоком взять не смог, Конецпольского с остатками польского войска не только упустил, но и сам едва голову не сложил, теперь вот иноземного посла без моего дозволения убить попытался, смуту в войске поднял, приказам назначенного мною главнокомандующим князя Скопина-Шуйского подчиниться отказался.

— Лисовс…

— Да я без тебя знаю, кто такой Лисовский! — разозлившись, оборвал я генерала. — И то, что объявился он неспроста, тоже ведаю! Но здесь мне решать, как с ним поступить. Не тебе! — я обвёл злым взглядом генералов. — И я так решил. Лисовского позову к себе на службу. Раз он Радзивиллу служит, то пощипать его врагов да ещё и за хорошую плату, не откажется. Вот и пусть вокруг Полоцка со своими волками покружит, как он умеет: и Конецпольскому с Сапегой руки свяжет, и местное население против литвинов, что бесчинствовать взялись, восстановит. А там, глядишь, недели через две, Господь сего пана к себе призовёт; за все свои грехи ответ держать. Позови полковника ко мне на пир, Иван Тарасьевич, — приказал я Грамотину. — Вина заморского попьём, о службе его сговоримся.

— Как повелишь, государь, — с готовностью кивнул тот.

— А ты, Яким, выбери из своих полковников, кто более достоин да ко мне пришли. А сам при обозе покуда побудешь. Будет оказия, в Москву отошлю.

* * *

Холм, на котором стоял Пожарский, за две недели осады сделался плоским и вытоптанным. Трава исчезла, вместо неё — глинистая жижа, перемешанная с золой и извёсткой. Но именно отсюда город был виден как на ладони: восточная стена с зияющим забитым изодранными мешками проломом, мощные башни по углам, тянущаяся к нему наблюдательная башня городского замка. Здесь же стояли и мощные пушки, что методично кромсали тяжёлыми ядрами многострадальную стену — и каждый выстрел отдавался в ушах глухим ударом. Дым стелился по земле, перемешиваясь с известковой пылью, которая поднималась от стены. Воздух пах селитрой и горелым деревом.

— Может, всё же попробуем ударить, Дмитрий Михайлович? — спросил Пудовка, пытаясь хоть что-то высмотреть в клубах густого дыма, клубящегося над проёмом. — Если дружно ударить да Гаврила Никитич нас своими пушками поддержит, должны в город прорваться. А там сомнём ворогов. Гарнизон под рукой у шведского воеводы не шибко большой, в открытом бою долго не выстоит.

— Гарнизон, может, и небольшой, да пушек больно много, — не согласился князь Пожарский. — Хорошо ещё, что наши сильней и дальше бьют. Не зря от самой Нарвы волокли. Но твоих людишек, Степан Михайлович, если на приступ пойдёшь, со всем уважением из всех орудий разом встретят. Много ли до той бреши доберётся?

Пехотный генерал поморщился, внутренне соглашаясь с фельдмаршалом. С момента начала осады две недели всего прошло и ядер шведские пушкари пока что ещё не жалели. Да и брешь, что Гаврила Мизинец со своими пушкарями смог в городской стене пробить, покуда не слишком велика. Но делать-то что? Без штурмов и приступов город быстро не взять. А в долгую осаду садится, и до беды недалеко. Ефим сказывает, что передовые отряды шведского генерала Делагарди уже под Дерптом видели. Оглянуться не успеешь, как на выручку городу придут.

— Сам же говорил, что штурмом будем брать, — не удержался он