Реконкиста - Иван Алексин

Из-за поворота дороги вылетела конница. Высокие отороченные мехом шапки, плащи с широкими воротниками, жёлтые подкованные сапоги. Всадники держали в руках длинные рогатины и кривые сабли, а за поясом у каждого имелся пистоль.

Они ударили по полякам с тыла — дружно врезаясь в строй, опрокидывая, рубя, не давая опомниться. В центре этого вихря на вороном жеребце скакал всадник в красном плаще.

Лисовский…

Подопригора узнал его сразу. Эту манеру держаться в седле, этот хищный взгляд матёрого волка, было просто невозможно забыть. Якима затрясло — не от страха, а от ярости, от ненависти, которая захлестнула его с новой силой.

— Чёрт его принёс, — выдохнул генерал и в голосе его смешались ненависть, изумление и горькая ирония. — Да чтоб ты сдох, католик!

Лисовчики действовали сноровисто и умело: кололи в спины, стреляли с сёдел, налетали и откатывались, как волчья стая. Слышался звон сабель, лязг стали, глухие удары клинков о доспехи. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то проклинал врага. Пороховой дым смешивался с пылью, и в этом тумане мелькали тени, рубились, падали.

Через четверть часа всё было кончено. Поляки, потеряв до трёхсот человек, поспешно скрылись в лесу. Лесная поляна, усеянная трупами, осталась за лисовчиками.

Подопригора стоял посреди сгрудившейся за спиной полусотни выживших воинов и скалился, демонстративно игнорируя окруживших со всех сторон его отряд головорезов.

Лисовский спрыгнул с коня, не спеша, подошёл, сунув саблю в ножны, криво улыбнулся.

— Ну что, воевода, — произнёс полковник по-русски, с сильным польским акцентом, растягивая слова. — Хорошо тебя потрепали.

Подопригора гордо выпрямился. Он не собирался показывать слабость. Только не перед ним.

— Спасибо, что подоспел, пан, — процедил он сквозь зубы. — Хотя не ждал от тебя такой любезности. Или тебе так хотелось убить меня самому, что на других осерчал?

— Убить тебя? — в глазах Лисовского промелькнуло удивление. — Зачем?

Генерал прищурился, с трудом сдерживая рвущиеся наружу ругательства, облизал пересохшие губы.

— Так за тот разгром, что я тебе на дороге из Калуги в Брянск устроил? — издевательски хмыкнул он, смотря прямо в глаза литвину. — Ты тогда, помнится, еле ноги унёс.

Лисовский приподнял бровь, по-новому взглянув на Якима.

— Под Калугой? — переспросил он. — Вот теперь вспомнил тебя, воевода. Это же ты тогда саблей словно цепом махал. И, судя по тому, что я видел; так и продолжаешь махать, — если бы презрение могло убивать, Подопригора от взгляда полковника упал бы замертво: — Рубака ты, пан, неважный. Да и умом как вижу скорбный.

— Отчего же?

— Да кто же, находясь в моей власти, о таком напоминает? Не будь у меня к твоему царю послания от великого князя, я бы с тебя живого кожу снял.

— С живого, вряд ли, — рассмеялся Яким. Смех был хриплым, надорванным, злым. Он сплюнул на землю, размазывая красное по губам.

— Посмотрим, — кивнул ему полковник. — А пока веди меня к царю. Я послом к нему еду. — и, обернувшись к своему капитану, приказал: — Раненых добить. Кроме московитов.

— А с ними чего?

— А о том пусть у воеводы голова болит, — равнодушно пожал плечами Лисовский. — Мне до его воинов дела нет.

* * *

В царском шатре было душно. Свечи чадили, отбрасывая на стены шаткие тени. За полотняными стенами слышался гул лагеря — ржание коней, лязг оружия, голоса солдат.

Я сидел за походным столом, подперев голову рукой и молча слушал спор князя Скопина-Шуйского с дьяком Грамотиным. Спор, длившийся уже битый час и перешедший в стадию, когда они начали орать друг на друга.

— Да пойми ты, Иван Тарасьевич, что вчерашняя победа ничего не изменила. Нет Жолкевского, так Ходкевич остался! И если мы сейчас вглубь польского королевства уйдём, он нам все пути-дороги перережет. Ни один обоз до войска с Руси не дойдёт! Сначала Полоцк осадить нужно. Тогда и Ходкевич, и Радзивилл сами к нам придут.

— Да не придут ни тот, ни другой под Полоцк! — не согласился с фельдмаршалом дьяк. — Ходкевич после разгрома Жолкевского на открытое сражение не решится. Сил у него маловато. А Радзивилл на литовском троне ещё не крепко сидит. Он пока войско только собирает; наёмников по всей Европе нанимает, литовскую шляхту посулами на свою сторону переманивает. Вот нам и нужно князя, покуда он силу не набрал, разгромить. А Полоцк — крепость мощная. Мы под его стенами надолго застрянем.

— Государь, — ворвался в шатёр Никифор. — Подопригора вернулся!

— Так рано? — поднял я голову, чувствуя сердцем недоброе и спросил, видя по лицу главы государевой охраны, что это ещё не вся новость. — Что ещё скажешь?

— С ним чужой отряд прискакал. По виду казаки, оружие у всех доброе, кони хороши. Кривонос со своими стрелками их под прицел взял, а Яким с их начальным человеком у шатра стоит, впустить просит: грязный, пораненный, злой как собака.

— Да пёс с ним, с Якимом, — отмахнулся я. — Что за птицу он в лесу изловил, что сразу в царский шатёр тащит?

— Тот полковником Лисовским представился, царь-батюшка. Сказывает, что послом от самого великого литовского князя Кшиштофа Радзивилла к твоей милости прибыл. Только, нужно ещё посмотреть, — покачал головой Никифор, — кто кого в лесу изловил. С Якимом мало ратных людишек вернулось да и то, все пораненные.

Лисовский⁈

Я медленно выпрямился, почувствовав, как непроизвольна сжалась рука. Тот самый Лисовский, кровавый мясник Смутного времени, которому в этой реальности я не дал по-настоящему развернуться, тот самый Лисовский, за голову которого была назначена немалая награда, тот самый Лисовский, которого я поклялся стереть с лица земли.

Сам пришёл…

— Посол говоришь? — прошипел я растревоженной змеёй. — Ну, зови тогда, раз посол. Мы в походе, церемонии разводить не будем.

Шатер распахнулся, и внутрь шагнул коренастый человек в красном плаще. Высокая оторочена мехом шапка из-под которой на плечо свисал длинный оселедец (чуб у казаков), пышные, закручены вверх усы. Глаза — серые, холодные, словно застывшие на морозе льдинки, скользнули по шатру, всё подмечая, запнулись на мне, сверкнув лёгкой, почти неуловимой усмешкой.

Вслед за Лисовским, встав за спиной, вошли два рынды. Рядом, тяжело дыша, застыл Подопригора. Генерал был бледен, с грязным, вымазанным кровью лицом,