Реконкиста - Иван Алексин

шведы ударили первыми разве что помня о совершённой совсем недавно ошибке, каждый из трёх галеонов в этот раз задействовал лишь часть пушек. С полсотни ядер, визжа и воя, понеслись к русским кораблям.

Кр-х-р, — застонало дерево, и Клото содрогнулся, как живое существо. Первые ядра ударили в нос окончательно исковеркав его, несколько, пробив обшивку насквозь, влетело в трюм, но линкор продолжил движение, не потеряв ход. Линкор в ответ экономить не стал дав залп по первому из галеонов сразу со всех трёх деков. Треск лопнувшей древесины, крики матросов, скрежет кормовых надстроек. Один из снарядов угодил ниже ватерлинии и галеон начал кренится на правый борт.

Клото довернул правее, давая возможность канонирам перезарядить пушки, а двум другим линкорам разобраться со своими противникам. Антропос со своим визави разошлись на равных наделал друг другу дырок в бортах, в то время как Лахесис буквально уничтожила всё живое на последнем корабле, снеся своими ядрами всё в его палубы и попутно повредив колдершток. Искалеченный галеон начало разворачивать боком поворачивая кормой к кораблям противника.

— Если враг не сдаётся, его добивают

— А может, флагман на абордаж взять, Янис Ольгердович? — в голосе Кашкина явно прозвучали просительные нотки. — Этакий красавец лишним для эскадры не стал бы.

— Хотелось бы, — признался ему адмирал. — Да времени с ним возится нет. Видишь, что там творится? — кивнул он в сторону мешанины из шведских галеасов и каракк, которые, несмотря на своё бедственное положение, продолжали оказывать яростное сопротивление. — Помочь нужно.

Между тем, три русских линкора, развернувшись, двинулись обратно, готовясь расстрелять последний оставшийся боеспособным галеон противника.

Литвинов демонстративно отвернулся, наблюдая в подзорную трубу за истреблением шведских галеасов. Он видел, как тонут и горят корабли, как прыгают за борт матросы.

— Господин адмирал, — подбежал к нему Кашкин. Его голос дрожал от радости и возбуждения. — Флагман спускает флаг!

Литвинов оглянулся.

Флаг на уцелевшем линкоре сползал вниз очень медленно, словно самому дереву было стыдно за это движение. И в этой тишине, наступившей на застывших посреди яростной схватки кораблях, было слышно, как волна плещет о простреленные борта.

— Прекратить огонь, — запоздало приказал адмирал. — Пусть сдаются. Шлюпки на воду. Пусть подберут моряков.

Он опустил подзорную трубу и перевёл дыхание. Кровь на щеке засохла, превратившись в тёмную корку. Он отошёл от поручня и, пошатываясь, сделал несколько шагов к трапу, ведущему в каюту.

— Победа! Это победа! — взлетел дружный рёв над эскадрой.

— Победа, — прошептал, пробуя на вкус это слово, Янис. — Балтийское море теперь наше.

Глава 13

9 августа 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Подопригора второй день гнался за поляками, словно волк по следу раненого оленя. Возглавивший, после гибели Жолкевского, остатки разбитого войска польный коронный гетман, Станислав Конецпольский, петлял как заяц, отступая лесными тропами и полки Якима, разбившись на небольшие отряды по две-три сотни всадников, выступали в роли гончих, преследуя врага. Один из таких отрядов генерал возглавил сам, с остервенением вырубая отставших и не давая никому пощады.

Не уйдёт. Никто не уйдёт!

Подопригора сплюнул, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. День выдался жарким, душным, и даже вечерняя прохлада не приносила облегчения. Рубаха под кафтаном промокла насквозь, прилипла к телу, и каждое движение отдавалось ломотой в плечах. Он был зол. Вчерашняя битва была славной — разбили гетмана так, что он даже ноги унести не сумел, но сам Яким свою удачу упустил. Пока он кружил по флангам, страхуя стрелков от наскоков польских хоругвей, великого коронного гетмана убили снайперы Михайлова, заодно с Жолкевским расстрелявшие почти весь его штаб. Бравому генералу достались лишь жалкие крохи — брошенные знамёна и обоз.

«Наверстаем», — пообещал он сам себе, сжимая рукоять сабли. — «Хлопцы сказывают, Конецпольский выжил. Уж его-то сам прибью».

Очередная группа наёмников-ландскнетов, бросив мушкеты, попытались скрыться. Всадники настигали их сзади, кололи пиками, рубили. Крики, стоны, хруст костей — Подопригора любил эти звуки. Взмокший от скачки, с горящим взглядом, он врубался в самую гущу, чувствуя, как клинок входит в плоть, как враг оседает на землю, как воздух наполняется медным запахом крови.

— Гони! — орал он, вздымая коня на дыбы. — Не давай им уйти! Руби до последнего!

Но азарт затуманил разум. Тропа нырнула в овраг, заросший орешником, и в этот момент генерал почувствовал что-то неладное, закрутил головой, пытаясь хоть что-то разглядеть в сплетении ветвей.

Тишина. Слишком тихо. Даже птицы замолкли, даже ветер стих. Только пот стекал по виску, заливая глаза, и конь под ним нервно прядал ушами.

— Стой! — заорал он, натягивая поводья. — Осади, хлопцы.

Поздно.

Из леса, с обеих сторон оврага, ударили залпы. Пули засвистели над головами, впиваясь в тела, и воздух наполнился пороховым дымом, едким, удушливым, смешанным с запахом горелой ткани.

Три десятка всадников, летевших впереди, рухнули, как подкошенные. Кони ржали, люди падали в траву, а из кустов, яростно ревя, вылетели панцирные казаки. Их было не так уж и много — чуть больше двух сотен, но удар был слаженным и внезапным, а противник, нарвавшийся на неожиданный отпор, растерян и деморализован.

— Засада! — взревел Подопригора, вздыбив коня. — Руби их, хлопцы!

Но хлопцы уже пятились, разворачивая коней, из леса грянул ещё один залп, выкашивая бойцов, а сзади, по следам московитов в овраг ворвался ещё один конный отряд, отсекая пути к отступлению. Русичи бились отчаянно, но поляки сжимали кольцо. Слышался звон клинков, лязг стали о сталь, глухие удары — клинки входили в плоть, разрывая мышцы.

Яким закрутился в седле, отбиваясь сразу от трёх врагов. Пот заливал глаза, саднило плечо, рука немела от напряжения.

— Напролом! — крикнул генерал, пытаясь прорваться сквозь строй.

Его конь, раненный в грудь, споткнулся и рухнул, едва не придавив седока. Яким кубарем вылетел из седла, боль пронзила плечо — он ударился о корень, выпиравший из земли. Но успел вскочить, отбиваясь саблей от наседавших поляков. Удар пришёлся по клинку, и по руке прошла дрожь до самого локтя. Он шагнул назад, споткнулся о труп своего казака и упал на спину.

— Сдавайся, москаль! — кричали поляки, наступая. — Бросай саблю!

— Пошли вы в пекло! — бешено оскалился тот, брызгая слюной. — Рубите, пёсьи дети!

И в этот момент что-то изменилось. В лесу раздался протяжный, подхваченный сотнями глоток, вой.

Поляки замерли. Подопригора