Реконкиста - Иван Алексин

— Так вот, — продолжил Лисовский. — Позже почти все, кто в том злодействе участвовал, в землю сырую легли. Всех Фёдор нашёл и покарал. Кроме одного, — полковник усмехнулся, склонившись над столом. — Может помнишь, ваша милость, русского шляхтича, что укрывшись у Мнишеков в Зборовском замке, грамоты московитам рассылал, за царя себя выдавая? Хитёр. Сам потом в цари не полез, а к второму самозванцу в свиту пристроился. А как у того дело не заладилось, так и пропал. И не сыскать!

— А ты, выходит, нашёл? — сузив глаза, догадался Кшиштоф Радзивилл.

— А мне и искать не пришлось, — ощерился Лисовский. — Он, оказывается, несколько лет в моём полку капитаном служил. Храбрый офицер, толковый, — хмыкнул полковник и жёстко добавил,: — Вот только слишком любопытным в последнее время стал. Думал зарезать, а тот со страху и признайся. Так вот, я его Федьке отдам, в доверие войду, а потом, после битвы, выгадав момент, удар и нанесу. И в лес. Пускай ловят. Вот только за убийство царя и наградить по-царски следует.

Глава 12

8 августа 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

В королевском шатре горела одна-единственная свеча, и её жёлтый язычок трепетал на сквозняке, вырывая из темноты то угол походного столика, то серебряный кубок, то лицо женщины — бледное, с тонкими, аристократическими чертами, с глазами, в которых застыла такая глубокая усталость, что, казалось, она старше своих тридцати лет на целую жизнь.

Екатерина, королева Польши, сидела на походном сундуке, закутанная в тёмный плащ и пальцы её — тонкие, унизанные кольцами, нервно теребили кружевной платок..

— Федя, — сказала она тихо, не поднимая глаз. — Прошу, останься. Пошли Шуйского. Ты же сам сказал, что князь Михаил — великий полководец. Он справится. Ты — царь.

Я, вздохнув, обернулся. Всё же была у меня надежда, что Катя сдержится, не станет продолжать этот бесполезный спор, затеянный ею вчера. Ведь решили же всё! Не удержалась, бросила слова словно камень в спину, на самом выходе из шатра.

— Ты просто устала, — вернувшись, поцеловал я её. — Не везёт тебе с мужиками, Катя. Сначала с Густавом всю Польшу с Литвой по разбитым дорогам исколесила, теперь я вслед за войском повсюду таскаю.

— С Густавом было веселей, — лукаво блеснули её глаза в полумраке. — Что ни ночлег — застолье. Веселье да смех кругом.

— Со мной, выходит, хуже?

— Дурак ты, Феденька, хоть и царь, — теперь поцеловала меня она. — Что толку в веселье, если в сердце тоска? Я эти дни всю жизнь вспоминать буду. Если бы ещё дети рядом были…

Я ответил на поцелуй, мысленно усмехнувшись. Вроде и похвалила, но в то же время о моём обещании напомнить не забыла. Интересно, чего больше в этой внезапно вспыхнувшей ко мне любви: чувства или расчёта? Не буду даже гадать. Вдруг ответ не понравится? Главное, что Катя о своём нытье с просьбой не участвовать в предстоящей битве, хоть на время забыла. Теперь, главное, из шатра по-быстрому выскочить, не дав ей и слова сказать.

— Жолкевский близко — встретил меня на выходе из шатра Подопригора. — Так спешит, что затемно войско поднял и пехоту в лагере бросил. С одной конницей идёт.

— Спешит, значит? — кивнул я сам себе. Всё же удалось старого гетмана перехитрить, раз он сломя голову сюда так спешит. Явно на марше в чистом поле моё войско перехватить хочет. — Где фельдмаршал? Полки к бою готовы?

— Всё давно всё готово, царь-батюшка, — не очень искусно спрятал кривую улыбку Подопригора. — Тебя только ожидаем.

Я глубок вздохнул, сдерживая поднимающийся гнев. На Катьку намекает, гнида чубатая! Из своей связи с польской королевой я великой тайны не делал. Ближники, по крайней мере, все в курсе были. Но злословил по этому поводу один только Яким, явно задавшись целью выяснить; насколько у меня терпения хватит.

Ладно. Не до того сейчас. Вот если нынешнюю битву выиграем, тогда и вправлю мозги. Если там, конечно, есть что вправлять.

Мой план, дать сражение великому коронному гетману на его условиях в чистом поле, был довольно рискованным. Всё же, несмотря на то, что под рукой у Жолкевского было всего две гусарские хоругви, польский полководец кроме четырёх сотен гусар мог выставить ещё пару кирасирский полков, около пяти сотен рейтар, и тысячи три панцирной конницы. Достаточно большая сила, чтобы втоптать в грязь не успевших укрыться за укреплениями пехотинцев.

Вот только большого выбора у меня не было. Мой расчёт на то, что гетманы не выдержав, попытаются прорваться на Запад в сторону Варшавы не оправдался. Дни сменялись неделями, но и Жолкевский, и Ходкевич продолжали сидеть за крепостными стенами, словно им и дела не было ни до приступившего к осаде Гданьска Густава Адольфа, ни до воцарившихся в Варшаве и Вильно Владислава с Кшиштофом Радзивиллом. Между тем, я вместе с войском продолжал топтаться практически на одном месте, не решаясь оставить у себя за спиной сразу две польские армии.

Больше тянуть было просто нельзя. Вот я и выступил со всей своей армией в сторону Полоцка, приказав вернувшемуся на воеводство в Смоленск боярину Шеину так же выдвинутся к этому городу с востока. Оставить на произвол судьбы важнейший в Восточной Беларуссии город, Жолкевский никак не мог, и двинулся следом, уничтожая отставшие отряды и выбирая возможность для решительного удара.

И тут такая удача. Царское войско, застрявшее в чистом поле у переправы. И ни оврагов перед ними нет, не ставших ненавистными гетману острожков. Есть где тяжёлой коннице разгуляться. Вот и торопится гетман, боясь упустить русские полки за реку.

— Что скажешь, князь⁈ — Скопина-Шуйского вместе с Валуевым я застал возле пушек. Остальные командиры ускакали к своим полкам, готовясь к бою.

— Мы готовы, насколько это возможно, государь, — хмуро ответил князь, играя желваками.

Злится. Это сражение я князю фактически навязал. Не привык фельдмаршал без должной подготовки в битву ввязываться. Основательно к каждому бою готовится.

— Сдюжим, Фёдор Борисович, — попытался сгладить неловкое молчание Валуев.

— Должны сдюжить, Григорий Леонтьевич, кивнул я пушкарскому генералу. — На твои пушки теперь вся надежда. В прошлой битве пушкарям свою удаль показать не удалось, зато в этой всё, на что способны показать должны.

— Ляхи! Ляхи скачут!