Харчевня «Три таракана». История основания вольного города - Юлия Арниева

Знакомый подвал встретил нас привычным, успокаивающим запахом холодного металла, машинного масла и старой пыли. Верстаки, разложенные инструменты, недоделанные механизмы — всё замерло, ожидая рук мастера. Латунный экран, через который я ещё недавно следила за Эларой, лежал там, где я его бросила — тёмный, мёртвый, бесполезный кусок металла.

Я схватила его, вцепившись пальцами в холодные края.

— Улитки, — выпалила я. — Они всё ещё там, в канализации. Восемь штук. Я могу подключиться к ним и если найти старый водосток или заброшенный тоннель, который ведёт под фундамент тюрьмы Инквизиции…

— Ты хочешь подкопаться под самую охраняемую крепость в городе? — Хорт скептически хмыкнул, скрестив руки на груди.

— У меня восемь улиток с усиленными тёрками! — голос сорвался на крик. — Они прогрызут любую стену, любой камень! Мы можем сделать подкоп, вывести Сорена, Элару, всех, кого они схватили! Мы можем…

— А потом что? — тихий голос Грима прозвучал как приговор.

Я замерла. Старик смотрел на меня с бесконечной, усталой печалью. — Допустим, чудо случится, и мы их вытащим. Куда вы денетесь? Вингард — это клетка. Совет перекроет ворота, выставит магические посты на каждом перекрёстке. Они объявят нас в розыск как опасных преступников. Будут травить гончими, сканировать каждый дом. Мы не спрячемся.

— Тогда что ты предлагаешь⁈ — Я с размаху ударила кулаком по верстаку. Инструменты жалобно звякнули, подпрыгнув на столешнице. Боль прострелила кисть, но я её почти не почувствовала. — Сидеть здесь и ждать⁈ Ждать, пока они придут за нами⁈ Пока казнят Сорена на главной площади⁈ Пока…

— Мей! — Тара шагнула ко мне, перехватила занесённую для нового удара руку.

— Это моя вина, Тара! — Я вырвалась, отступая назад, упираясь спиной в холодный камень стены. — Понимаешь? Моя! Если бы я не полезла играть в шпионов, если бы не привела их к Эларе… Сорен был бы свободен!

В подвале повисла тишина, нарушаемая только моим сбивчивым дыханием. Безысходность навалилась плитой, давя на плечи.

Но тут оглушительный грохот разорвал тишину, заставив нас всех подпрыгнуть. Мы обернулись. Тара стояла у дальней стены, потирая ушибленную ногу и шипя сквозь зубы ругательства, от которых покраснели бы даже портовые грузчики.

— Проклятый камень! — рыкнула она, с ненавистью глядя на кладку. — Торчит из стены, как гнилой зуб, чтоб его…

Она осеклась. Камень, который она в сердцах пнула, не просто откололся. Он медленно вдавился внутрь стены с глухим, влажным щелчком. И вдруг вся стена дрогнула, раздался низкий, утробный гул, от которого завибрировали инструменты на столе. А каменная кладка с натужным скрежетом давно не смазанных механизмов, поползла в сторону. Через несколько минут из открывшейся черноты пахнуло сухим, стоячим воздухом и запахом озона.

Несколько секунд мы стояли, не смея пошевелиться, оглушённые открывшимся зрелищем. Молчун первым нарушил оцепенение. Он взял со стола масляную лампу, запалил фитиль и, подняв её над головой, шагнул в темноту.

Мы спускались недолго. Железная винтовая лестница, отозвавшаяся гулким звоном под нашими шагами, сделала всего пару витков и вывела нас на широкую платформу.

И тут свет лампы утонул. Зал был огромным. Жалкий огонёк в руке Молчуна не мог достать ни до стен, ни до потолка, выхватывая из мрака лишь фрагменты чудовищной конструкции.

Это было царство машин. Шестерни. Гигантские шестерни, каждая размером с мельничное колесо, с зубьями высотой в человеческий рост. Они стояли бесконечными рядами, уходящими в темноту, сцепленные друг с другом, соединённые валами толщиной в ствол векового дуба. Цепи, каждое звено которых весило больше меня, свисали откуда-то сверху, словно лианы в железных джунглях. Трубы — медные, латунные, стальные — переплетались в сложнейшую сеть, напоминая корни, вросшие в саму основу мира.

Но самое главное, то, от чего у меня перехватило дыхание, громоздилось внизу, у основания этого механического леса.

Гусеничные траки. Два ряда стальных пластин, каждая шириной с телегу, соединённые в бесконечные ленты. Я видела такие в прошлой жизни — на картинках в учебниках истории, в кинохрониках войн.

— Матерь божья… — выдохнула Тара, и её шёпот эхом отразился от металла.

Грим застыл с открытым ртом, опираясь на свою палку, словно ноги отказались его держать. Хорт, забыв все свои цветистые ругательства, смотрел перед собой расширенными глазами, в которых плескался суеверный ужас пополам с восторгом. Молчун опустил лампу и медленно, с благоговением жреца, прикасающегося к святыне, провёл ладонью по холодному металлу ближайшей шестерни.

Я сделала шаг вперёд, потом ещё один, ноги двигались сами, ведомые инстинктом техномага. Я прошла мимо спящих механизмов, мимо застывших валов, подошла к краю платформы и посмотрела вниз, на бесконечную ленту трака. Картинка в голове сложилась мгновенно, яркая и пугающая в своей простоте.

— Схема, — прошептала я, чувствуя, как холодок бежит по позвоночнику. — Схема на чердаке.

Тара подошла ближе, её шаги гулко звенели по настилу.

— Что? О чём ты?

— Помнишь тот рисунок на внутренней стороне крыши? Круги, линии, странные символы. Я думала, это карта звёздного неба или магический чертёж. Но это… — Я обвела рукой гигантский зал, тонущий в тенях. — Это был план. Вид сверху. План всего этого.

Грим медленно кивнул, осознание проступало на его лице, смешиваясь с неверием.

— Башня, — произнёс он дрожащим голосом. — Все эти легенды… Башня Мастера. Это не просто дом и не крепость. Это…

— Корабль, — закончил за него Хорт. — Проклятье и демоны бездны… Это сухопутный корабль.

Корабль. Машина. Мобильная крепость. В моей голове всплыло слово из той, другой жизни. Танк. Гигантский танк, замаскированный под средневековую башню, вросший в землю за двести лет сна, но готовый проснуться.

— Прежний хозяин не просто прятался, — сказала я, глядя на спящие шестерни. — Он был готов уйти, уйти вместе со своим домом.

Глава 16

Грим первым нарушил завороженную тишину, что повисла в подземном зале после нашего открытия. Старик, опираясь на сучковатую палку, медленно обошёл ближайшую шестерню, проводя узловатыми пальцами по застывшему металлу. Прикосновение его было почти благоговейным, словно он гладил спящего дракона, боясь разбудить раньше времени.

— Он не успел, — проговорил он наконец, и голос прозвучал глухо в этом железном соборе.

Мы все повернулись к нему. Свет масляной лампы в руке Молчуна выхватывал из темноты измождённое лицо профессора — глубокие морщины, запавшие щёки, но глаза горели таким огнём, какого я не видела, даже