Харчевня «Три таракана». История основания вольного города - Юлия Арниева

Потом нехотя расстегнула верхние пуговицы рубахи. Ткань разошлась, обнажив ключицы и верхнюю часть груди. Серебристые линии вспыхнули в свете лампы — тонкие, изящные, они расходились от центра груди сложным узором, ветвясь и переплетаясь, словно корни древнего дерева или жилы на мраморе. Некоторые уходили под ткань, скрываясь где-то в районе сердца, другие тянулись к плечам.

Хорт негромко присвистнул. Молчун сделал шаг ближе, вглядываясь в узор с профессиональным интересом мастера.

— Проклятье, — выдохнул Грим, и в голосе звучало изумление, граничащее с ужасом. — Я и не думал, что когда-нибудь увижу это своими глазами.

Он подошёл ко мне, движения его вдруг стали быстрыми, резкими, словно он сбросил десяток лет. Взял меня за руку, другой рукой он осторожно, почти благоговейно провёл по одной из серебристых линий у самой ключицы. Прикосновение было лёгким, но я почувствовала, как линия отозвалась, потеплела под его пальцами.

— Мей, — заговорил он, вглядываясь мне в лицо. — Ты не просто техномаг. Понимаешь? Не просто. Ты…

Он запнулся, подбирая слова, потом махнул рукой.

— Когда ты оживила голема, ты не просто передала ему энергию. Не просто запустила механизм, как заводят часы ключом. Ты создала связь. Постоянную, нерушимую связь между собой и древним существом. Канал, по которому твоя сила могла течь свободно.

Он отпустил мою руку, снова указал на узоры, что серебрились у меня на груди.

— Эти шрамы. Они не просто отметины, не просто следы ожога. Они проводники, русла, по которым идёт твоя сила. Ты сама стала накопителем, девочка. Живым кристаллом и если ты встанешь туда, — он указал на углубление в полу, — и откроешь канал так же, как открывала его для голема…

— Я стану сердцем башни? — договорила я за него, застёгивая обратно пуговицы рубахи.

— Да, — просто сказал Грим.

Я хорошо помнила, как это было тогда, в шахтах, под Торжищем. Боль, выворачивающая наизнанку. Ощущение, что из тебя вытягивают душу по частям, по капле, медленно и неумолимо. Серебристый огонь, пожирающий изнутри, который почему-то не убивал, хотя должен был бы.

— Это опасно, — сказала Тара негромко, но так, что все услышали.

Она стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди, и смотрела на меня немигающим взглядом. В глазах орчанки я видела тот самый страх, что слышала в её голосе раньше.

— Мей, ты чуть не умерла в прошлый раз, — продолжила она. — Лежала без сознания трое суток. Мы не знали, придёшь ли в себя. А ты хочешь повторить это снова? С механизмом в сто раз больше голема?

— Знаю, — сказала я.

— И ты всё равно хочешь это сделать?

Я посмотрела на неё. На Грима с его костлявыми руками и умными глазами. На Хорта, который стоял, сжав кулаки, словно готовился к драке. На Молчуна у панели управления, замершего как статуя, но я чувствовала, что он слушает каждое слово.

Посмотрела на механизмы вокруг. На шестерни и траки, на трубы и клапаны, на цепи, свисающие из темноты. На этот невероятный ковчег, замерший двести лет назад в ожидании того, кто сможет его разбудить.

Вспомнила Сорена. Его лицо, когда он обнажил меч против собственных людей. «Отпустите их». Последнее, что я слышала перед тем, как Тара утащила меня прочь. Элару, её крик: «Предательница!» и её глаза, полные ненависти и боли. Марту наверху, прижимающую к себе Пенни. Лукаса, который смотрел на меня с такой верой.

А ещё двадцать техномагов, схваченных из-за меня. Из-за моей глупости, из-за того, что я не подумала, что за мной следят. Совет думает, что победил, что раздавил нас, что может и дальше жечь, убивать, стирать в порошок всё, что ему не нравится.

— Да, — сказала я. — У нас нет другого выбора…

Ночь прошла в лихорадке. Старики работали, как одержимые, словно им снова было по двадцать, а не за семьдесят. Грим полз по контурам управления на четвереньках, вглядываясь в места разрывов, ощупывая оборванные концы проводников. Его узловатые пальцы двигались с удивительной точностью, соединяя тончайшие нити, спаивая их при помощи какого-то состава, который Молчун намешал из найденного в мастерской.

Хорт возился с механикой, и я впервые видела старого ворчуна по-настоящему счастливым. Он смазывал шестерни, проверял зубья на износ, простукивал соединения, что-то бормотал себе под нос. Когда обнаружил, что один из подшипников треснул, заорал так, что мы все подскочили, но через десять минут уже вытачивал новый из куска металла, найденного в завалах.

Молчун занимался чем-то тонким, ювелирным у панели управления. Его руки мелькали в свете лампы, которую Тара держала над ним, терпеливо стоя неподвижно час за часом. Я не понимала, что именно он делает, но когда подошла ближе, увидела, что старик буквально заново собирает внутренности панели, меняя перегоревшие элементы на новые, выпаянные из других механизмов.

Тара помогала всем понемногу. Таскала инструменты туда-сюда, держала свет там, где нужно, подавала нужную деталь, прежде чем о ней просили. У неё, видимо, была какая-то врождённая интуиция помощника мастера, хотя сама она никогда в жизни ничего сложнее ножа не собирала.

А я делала то, что умела лучше всего. Соединяла механику и магию.

Грим восстанавливал контуры, но они оставались мёртвыми, просто металлом и изоляцией. Мне нужно было вдохнуть в них жизнь. Я ходила вдоль восстановленных участков, клала ладони на холодный металл, закрывала глаза и пускала по проводникам тонкие струйки силы. Не много, капля, не больше, но этого хватало, чтобы мёртвая схема затеплилась.

— Вот это место, — говорил Грим, указывая на очередное соединение. — Попробуй.

Я прикасалась. Сила текла через пальцы, впитывалась в металл, растекалась по нитям, и где-то далеко, в глубине башни, что-то щёлкало, отзываясь на мой импульс.

К рассвету мы были измотаны до предела. Грязные, измазанные маслом и какой-то чёрной гадостью, что скапливалась в механизмах за двести лет. Потные, несмотря на холод подземелья. С руками, ободранными о металл, с занозами и порезами, которые мы перестали замечать часа три назад.

Но контуры замкнулись.

Я стояла у панели управления, которую Молчун, наконец, собрал, и смотрела на циферблаты. Стрелки на некоторых дрогнули, поднялись на несколько делений и замерли. Давление в системе. Готовность контуров. Целостность соединений. Один за другим индикаторы загорались тусклым зелёным светом.

Шестерни поблёскивали свежей смазкой, отражая свет ламп. Хорт прошёлся вдоль них в последний раз, проверяя каждую, и удовлетворённо