Русская Америка. Первые шаги - Илья Городчиков

Я понял, что нужно выйти, остыть, привести мысли в порядок. Пробормотав извинения отцу, который был глубоко вовлечён в беседу с главой гильдейского управления, я направился к выходу, стараясь идти прямо.

Холодный зимний воздух за дверью ресторана ударил в лицо как обухом. Сначала это принесло облегчение, но почти сразу сменилось тошнотворной волной дурноты. Я свернул в тёмный переулок, ведущий к конюшенному двору, опёрся о холодную шероховатую стену, закрыл глаза, пытаясь отдышаться. В ушах звенело, картина мира плыла. Глупая, непростительная слабость — напиться на таком мероприятии, когда каждый твой шаг на виду. Я ругал себя мысленно, сосредотачиваясь на глубоких, ледяных вдохах.

Шаги послышались слишком поздно. Они были быстрыми, целенаправленными, не похожими на неуверенную походку такого же гостя, вышедшего проветриться. Я инстинктивно оторвался от стены и повернулся.

Темнота и хмельная пелена в глазах не позволили разглядеть детали. Их было трое. Фигуры в тёмных, неброских одеждах, лица скрыты воротниками и тенью от низко надвинутых шапок. Они двигались тихо и слаженно.

— Господа, вам что-то нужно? — произнёс я, пытаясь вложить в голос твердость, но получилось хрипло и невнятно.

Они не ответили. Двое расступились, блокируя выход из переулка назад, к свету Невского. Третий, самый широкоплечий, сделал шаг ко мне.

Адреналин на секунду прочистил сознание. Я отшатнулся, спиной наткнувшись на стену. Мысль о ноже, всегда лежавшем в кармане камзола, пронзила мозг, но руки не слушались, движения были запоздалыми и размашистыми. Когда я сунул руку в карман, было уже поздно.

Нападавший действовал без лишних слов и колебаний. Он не бил кулаком, а рванулся вперёд, пытаясь схватить меня в захват. Я инстинктивно дёрнулся в сторону, его пальцы лишь скользнули по рукаву. Из груди вырвался хриплый крик — не столько от страха, сколько от яростного бессилия. Я попытался нанести удар коленом, но промахнулся, потеряв равновесие. В этот момент один из тех, кто стоял сзади, ловко подставил подножку.

Я рухнул на замёрзший, утоптанный снег, ударившись плечом. Холод и боль на миг вернули остроту восприятия. Я увидел сапоги, стремительно приближающиеся к моему лицу, услышал сдавленное дыхание нападавших. Из последних сил попытался перекатиться, крикнуть, привлечь внимание. Горло сдавила мощная рука, прижимая к земле. Второй навалился на ноги. В глазах потемнело, в висках застучало. Я вывернулся, сумел ослабить хватку на горле, набрал воздуха в лёгкие, чтобы издать полновесный крик…

Удар пришёл откуда-то сбоку, короткий, жёсткий, в висок. Не больно. Просто мир мгновенно провалился в густой, чёрный ватный мрак. Последним, что я успел зафиксировать перед тем, как сознание погасло, были лица, склонившиеся надо мной. Нечёткие, расплывчатые, лишённые всяких индивидуальных черт в темноте и моём полуобморочном состоянии. Но одно запомнилось — холодный, равнодушный, оценивающий взгляд того, кто наносил удар. Взгляд, лишённый даже злобы. Чистая, безличная работа. Затем — абсолютная тишина и тяжесть небытия.

Глава 17

Сознание вернулось ко мне волнообразно, через слои густой, липкой боли, разливающейся по всему телу. Сначала заныл висок — тупой, пульсирующий укол, напоминавший о последнем ударе. Потом тело отозвалось всеобщей ломотой: скрюченные мышцы спины, онемевшие ноги, руки, отведённые за спину и прочно стянутые в районе запястий. Я открыл глаза, но мир не прояснился, просвечивая через почти непроницаемую пелену. Полумрак, пахнущий сырым камнем, прелым деревом и землёй. Я сидел на тяжёлом деревянном стуле, его жёсткая спинка упиралась мне в лопатки. Ноги в районе лодыжек были туго примотаны к передним ножкам тем же грубым волокнистым шнуром. Грубая верёвка врезалась в тело, разрезая кожу до крови. Капли успели застыть, засохнуть, отчего любое, самое малое движение причиняло нестерпимую боль.

Потребовалось несколько долгих секунд, чтобы осознать: я не в своей постели. И не на улице. Я — в подвале. Невысокий, сводчатый потолок из дикого камня, закопчённый и мокрый в углах. Следы плесени виднелись даже сквозь полутьму, и в целом было понятно, что за этим домом точно не следят в нужном объёме. Пол — утрамбованная земля, перемешанная с грязной соломой. Ни окон. В углах грудами навалены сломанные бочонки, какие-то обрывки рогожи, пустая железная клетка для птицы. Единственный источник света — масляная лампа с коптящим фитилём, стоящая на опрокинутом ящике в двух шагах от меня. Её колеблющийся свет бросал на стены гигантские, нелепые тени, но нужного освещения не давал.

Я попытался пошевелиться. Стул заскрипел, но был неподвижен — вероятно, прикручен к полу или просто очень тяжёл. Сама связка на запястьях была сделана небрежно, петля скользила, не впиваясь в кожу. Если с силой свести лопатки и резко дёрнуть руки вперёд, вниз… Шанс был. Но не сейчас. В углу напротив, у единственной массивной двери, обитой железными полосами, сидел человек. Неподвижный силуэт. Охранник.

Жажда скрутила горло песчаной бумагой, голод схватил желудок холодной судорогой. Я сглотнул, пытаясь вызвать хоть каплю слюны, и кашлянул. Звук был сухим, раскатистым в тишине подвала. Даже дышать было больно, словно я втягивал через ноздри острый песок, режущий нервные окончания.

Силуэт у двери пошевелился. Не вставая, человек произнёс хриплым, невыспавшимся голосом:

— Очнулся. Молчи. Не дёргайся.

Я не ответил. Сосредоточился на ощущениях. Петли на ногах были завязаны крепче. Руки — слабое место. Но даже высвободив их, нужно было как-то справиться со стулом и охранником. Я начал незаметно, по миллиметру, двигать запястьями, чувствуя, как волокна шнура слегка подаются, натирая кожу до боли. Чем дольше двигал ладонями, тем сильнее приходилось сжимать зубы, чтобы не издать ни звука от сильной боли.

Неизвестно, сколько прошло времени — час, два. Я потерял счёт минутам, измеряя их только нарастающей болью в теле и иссушающей жаждой, сводящей с ума. Казалось, в тот момент я был готов продать весь свой бизнес, забыть об идее колонии всего лишь за одну флягу с чистой водой. Никогда прежде не мог подумать, что жажда может стать настолько сильной.

Наконец, за дверью послышались шаги, лязг ключа. Дверь открылась, впуская полосу чуть более яркого света из коридора, и вошёл тот, кто, видимо, и был заказчиком этого «уютного» вечера в интимной полутьме с изысканным ароматом разрастающейся по стенам плесени.

Он вошёл и закрыл дверь за собой, оставаясь на границе светового круга от лампы. Высокий, стройный, в простом тёмном сюртуке без всяких отличий. Сначала я увидел только сапоги, забрызганные грязью, затем — руки, спокойно сложенные за спиной. И только потом, когда он сделал шаг вперёд, свет упал на его лицо. Резкие, правильные черты, высокий лоб, тёмные глаза, смотрящие