Русская Америка. Первые шаги - Илья Городчиков

тугими, такими, что делают либо моряки, либо профессиональные похитители, а может, и вовсе всё вместе. Пальцы, плохо слушавшиеся от онемения, скользили. Я стиснул зубы, заставляя их работать. Мысль о том, что стражник может проснуться в любую секунду, заставляла сердце биться так, что казалось, его услышат наверху.

Узел на правой ноге поддался первым. Я распутал его, чувствуя, как кровь хлынула в затекшую ступню, вызывая новую волну мучительного покалывания. Левая нога отняла ещё полминуты — шнур там был намотан несколько раз. Наконец, и она была свободна. Я был привязан теперь только к стулу, но мог встать.

Медленно, стараясь не скрипеть, я поднялся. Ноги подкосились, я едва удержался, ухватившись за спинку стула. В глазах потемнело от головокружения. Глубокий вдох. Ещё один. Смотрю на охранника — он спит, посапывая.

Оружия у него на виду не было. Но в его распахнутой куртке я заметил рукоять пистолета за поясом. И ключи на толстом кольце торчали из кармана брюк.

План сложился мгновенно. Тихо отойти не получится — дверь тяжёлая, ключи могут звякнуть. Нужно обезвредить его сразу. Огляделся — ничего подходящего. Только стул в моих руках. Он был дубовый, тяжёлый, неуклюжий, не идеальное оружие, но и мне не фехтовать, а нанести всего один, но мощный удар.

Я взял его за спинку, приподнял. Он оказался ещё тяжелее, чем я думал. Сделал два неслышных шага в сторону спящего, наметив точку удара — висок или основание черепа. Силы после плена и побоев было мало, нужно было бить наверняка, с первого раза.

Поднял стул выше, занёс. И в этот момент Владимир, будто почувствовав опасность, зашевелился и открыл глаза. Его взгляд, мутный от сна, встретился с моим. На его лице застыло непонимание, которое вот-вот должно было смениться криком.

Я не дал ему этого шанса. Вложив в удар всю ярость, весь страх, всё отчаяние последних часов, я обрушил стул на него. Удар пришёлся в плечо и голову. Раздался глухой, кошмарный стук, стул в моих руках жалобно затрещал. Володя беззвучно осел на пол, его тело обмякло. Я замер, прислушиваясь. Ни криков, ни шагов за дверью. Только шум в собственных ушах от разогнавшегося сердца.

Бросив стул, я навалился на тело. Дрожащими руками вытащил пистолет из-за пояса — тяжёлый, однозарядный, кремнёвый. На мгновение перевёл взгляд с оружия на тело. Скользнула мысль направить ствол в голову, взвести курок и нажать на спуск. Три коротких действия — и одной гипотетической опасности станет меньше. Но нет — убийства можно было избежать, и я старался это сделать. Он был простым служащим, и если стрелять, то по Пестелю.

Сунул оружие за свой пояс. Затем полез в карман за ключами. Металл холодно брякнул. Вытащив кольцо, я вскочил и бросился к двери.

Первый ключ не подошёл. Второй. Третий… На четвёртый массивный засов с грохотом отодвинулся. Я рванул дверь на себя.

За ней оказался узкий, низкий коридор, освещённый такой же коптилкой. Путь вправо упирался в глухую стену, влево — вёл к грубой деревянной лестнице, ведущей наверх. Я побежал налево, не думая, прижимая ключи к себе, чтобы не брякали. Сердце колотилось где-то в горле, каждый шаг отдавался в голове громом, но я мчался, не оглядываясь, подгоняемый животным страхом.

Взбежал по скрипучей лестнице. Наверху — ещё одна дверь, не запертая. Я ворвался в помещение — пустая, холодная кухня заброшенного дома. Сквозь разбитые стёкла маленького окна лился сизый свет раннего зимнего утра. На улице. Свобода.

Через покосившуюся дверь я вывалился в заснеженный двор, огляделся. Дом был небольшим, полуразрушенным, стоял на окраине леса. Сосенки подступали к самому забору. Петербурга не было видно — только белые поля, чёрный лес и низкое серое небо.

Я рванул к лесу, проваливаясь в снег по колено. Холодный воздух обжёг лёгкие. Сзади, из дома, донёсся первый крик, затем второй. Проснулись. Потом раздался выстрел — сухой, негромкий щелчок пистолета. Пуля прожужжала где-то сбоку, ударившись в ствол сосны с мягким стуком. Я не оборачивался, только глубже нырнул в чащобу, петляя между деревьями, сбивая с себя снежные шапки с ветвей. Ещё два выстрела прозвучали почти одновременно, но уже дальше, беспорядочнее. Они стреляли наугад.

Я бежал, спотыкаясь о корни, хватая ртом колкий морозный воздух. Голод, жажда, боль — всё отступило перед всепоглощающим инстинктом: бежать, скрыться, выжить. Лес принимал меня в свои бело-чёрные объятия, скрывая следы, заглушая звуки. Я не знал, где нахожусь, куда бегу. Знал только одно: назад — смерть или пожизненное заключение в каменном мешке. Вперёд — пусть неизвестность, но шанс. И этого шанса было достаточно, чтобы гнать из последних сил вперёд, вглубь заснеженной чащи, под вой ветра в вершинах сосен.

Уж не знаю, сколько я бежал, но остановился лишь тогда, когда под ногу мне в очередной раз попал вылезающий из земли корень, скрытый навалившимся снежным одеялом. Рухнул на землю, проехавшись лицом по снегу.

Перевернулся на спину. От злосчастного дома я наверняка отбежал на несколько сотен метров, если не километры. Меня обязательно ринутся искать, но если я пойду не разбирая дороги, то быстрее меня добьёт холодная русская погода. Но, чёрт возьми, оставаться на месте было ещё куда опаснее. Если у Пестеля есть собаки, то меня настигнут быстрее, чем замёрзну.

Сунул пару горстей снега в рот, заглушая жажду хотя бы на время, и побежал дальше. Нужно было спасаться.

Глава 18

Лишь чудом я вышел к дороге. К тому времени успело потемнеть, мышцы ныли от боли, а одежда промокла насквозь. Меня всего било от холода, но главным спасением стали лёгкие струйки белого дыма, идущие из печных труб деревни, к которой я вышел.

Буквально плечом влетел в ближайшую дверь, выбивая её собственным весом. Хозяева дома смотрели на меня, как на последнего идиота или душегуба, и глава семейства так вовсе схватился за топор, лежащий под скамьёй. Из-за критически сбитого дыхания мне так и не удалось ответить что-то вразумительное. Я хрипел, размахивал руками и жестами пытался остановить взбесившегося мужика. Получалось не очень — хозяин кричал, пытался выгнать меня пинками, но на моё счастье пришла мать семейства, которая и смогла сдержать своего распалившегося мужа.

Мне дали стакан тёплой воды, накинули на плечи одеяло, и я чувствовал, что мне наконец стало значительно легче. Это было настоящим спасением. Едва я только успел хоть немного отдышаться и согреться, после чего постарался коротко пересказать события последних дней. Поверили мне далеко не сразу,