Выжить в битве за Ржев. Том 4 - Августин Ангелов

с трудом удалось выбраться. В углу, где расположился пулеметный взвод, Панасюк учил молодого бойца быстро перезаряжать дисковый магазин для только что выданного ручного пулемета конструкции Дегтярева:

— Ты, Семенов, запомни: в бою скорость — это жизнь. Пока ты возишься, фриц тебя уже скосит. У него в пулемете лента длинная. А если движения отработаны, то быстро диск заменил — и готово. И уже стреляешь дальше. Давай еще раз.

Семенов, веснушчатый парень лет двадцати из десантников послушно повторял движения. Но так быстро, как у Панасюка, перезарядить новенький пулемет не получалось. Пальцы не слушались, диск выскальзывал.

— Да чтоб тебя! — Панасюк выругался сочно, с присвистом, но без злобы. — Руки-крюки. Ладно, в рейде научу. Если живы будем.

— А если нет? — спросил Семенов тихо.

— Тогда — некому будет учить и учиться, — усмехнулся старшина, хлопнул парня по плечу. — Так что давай, постарайся выжить. Ради моего педагогического таланта.

Парень хохотнул. Нервно, с надрывом.

В другом углу, у самой печки, сидели разведчики Ковалева. Их командир правил нож на маленьком точильном бруске. Не боевой, а запасной, складной. Им он чистил картошку, нарезал сало тонкими ломтями, а теперь вот точил перед походом.

— Товарищ командир, — спросил его один из бойцов, чернявый и верткий, но с очень хорошей реакцией, которая не раз уже выручала его в разведке, — а правда, что Ловец тоже из таежников?

— Почему ты так решил, Гаспарян? — Ковалев не поднял головы.

— Ну… Чодо говорит, что он — шаман. Значит, из тайги…

Ковалев перебил:

— Чодо — охотник. Он в лесу каждый куст шаманом называет. И что с того?

— А ты, командир, сам-то видел, как Ловец в том походе немцев укладывал? — вступил в разговор еще один разведчик постарше, рыжий конопатый сержант с обмороженным кончиком носа. — Я видел. Он из винтовки — раз, раз — и два фрица готовы. Ночью. В полной темноте. А потом — на минном поле я слышал, как он с псом разговаривал шепотом. Рекс с ним всегда идет, а он — за Рексом. И ни одна мина не рванула.

— Ничего необычного, — отрезал Ковалев. — Просто собака хорошо обученная. Команды понимает. Взрывчатку чует. И командир у нас грамотный, знает, как с псом обращаться правильно.

— Хватит языками чесать, — Ковалев наконец поднял голову, и взгляд его прошелся по подчиненным. — Спать давайте. Через пару часов солнце сядет и начнем погрузку. Потом всю ночь нам на лыжах идти мимо немцев. Кто хотя бы час не поспит — на марше с ног свалится. А тащить я вас не буду.

Разведчики замолчали, но не успокоились. Чернявый завернулся в шинель, отвернувшись к стенке. Рыжий натянул шапку-ушанку на глаза. Но все равно не засыпали — просто лежали, думая о своем.

Глава 17

После разговора с Угрюмовым Ловец вышел из штабного здания на мороз. Время тянулось медленно, как смола, но он знал: спать нужно. Обязательно. Даже всего полчаса поспать. За линией фронта в предстоящую ночь сна точно не будет — только короткие минуты забытья между марш-бросками сквозь заснеженный лес.

Он вернулся в казарму. Внутри было темно, пахло нагретым деревом, махоркой и свежей кожей новенькой амуниции. Печка-буржуйка дышала жаром. Недалеко от ее чугунного бока, свернувшись калачиком, дремал Рекс. Пес приоткрыл один глаз, узнал хозяина, вильнул хвостом — и снова закрыл, давая понять, что все спокойно.

Ловец скинул новенький белый полушубок из овчины, выданный интендантом в дорогу вместо форменной шинели, присел на нары, прислонился спиной к бревенчатой стене. Закрыл глаза. Мысли не отпускали его. План операции «Комета» представлялся попаданцу амбициозным и слишком рискованным. Угрюмов сказал, что Жуков снял резервы с укрепрайонов вокруг Москвы, да еще и снова бросал в окопы уставших недавних окруженцев генерала Ефремова.

Значит, командующий Западным фронтом опять пытался действовать в своей любимой манере, прямолинейно давя врагов количеством личного состава, а не военной хитростью. Неужели в очередной раз бросят дивизии красноармейцев на укрепленные позиции и пулеметы немцев, надеясь на авось? И только маленькая стрелка на карте, — его отряд, сто десять человек, одна рота особого назначения, — должна была пройти сквозь мерзлые леса, где не пройдут армии лобовыми атаками.

«Всего сто десять советских диверсантов против немецких дивизий, — подумал Ловец. — Но шансы есть, если действовать с умом». Мысли его путались. Усталость брала свое. Он провалился в забытье — не сон, а какое-то дремотное оцепенение, заставляя себя спать усилием воли.

* * *

В это время в тамбуре на лавке у входа в казарму одиноко сидел Липшиц. Он не спал. Он что-то записывал в небольшой блокнот в коричневой клеенчатой обложке заточенным простым карандашом. Рядом лежала раскрытая полевая сумка, из которой торчали листы с машинописным текстом. Инструкции. Копии приказов. Сводки. Бумажная жизнь человека, привыкшего отчитываться.

Липшиц писал быстро, но без особой аккуратности. Буквы прыгали, карандаш он то нажимал слишком сильно, то скользил грифелем по бумаге почти незаметно, пропуская буквы. Но комиссар не замечал этого — он был далеко отсюда своими мыслями. Там, где на груди у сына, повешенного немцами, висела табличка с двумя словами: «Комиссар» и «Еврей».

Он не обратил внимания, как вошел Угрюмов. Поднял глаза лишь тогда, когда особист остановился на пороге, потом присел рядом на лавку. Закурил. Помолчал. Выпустил клуб дыма в потолок тамбура.

— Что пишете на дорожку, Моисей Абрамович? — спросил наконец Угрюмов. Голос его звучал почти дружелюбно — но только почти. — Письмецо родным?

— Докладную, — Липшиц не поднял головы. Карандаш продолжал скрипеть по бумаге. — О состоянии личного состава. О настроениях. О недостатках, обнаруженных перед боевым выходом в отряде.

— О недостатках, значит, — Угрюмов выпустил еще один клуб дыма. — И какие же недостатки вы выявили, товарищ батальонный комиссар?

Липшиц наконец поднял глаза и посмотрел прямо на особиста. Взгляд у пожилого комиссара был усталый — тот особенный, фронтовой, когда человек уже видел смерть вблизи и знает, что она не страшнее некоторых живых. Но смотрел он цепко, как следователь, привыкший докапываться до самой сути.

— А вы как думаете, товарищ майор государственной безопасности? — спросил он хрипло. — Отряд готовится к выходу в тыл противника, а политработника воспринимают, как обузу. Собраний не проводится. Митингов — тоже. Командир — опытный, грамотный, но слишком недоверчивый к представителям