Самозванец - Виктор Коллингвуд

Ратманов медленно выдохнул через нос, желваки на скулах заходили ходуном.

— Я не дурак, граф. Уже понял, что это мошенничество. Но я — старший лейтенант флота Его Императорского Величества. А ты мне предлагаешь… официально врать в рапорте.

Он помолчал секунду, потом добавил уже тише, почти сквозь зубы:

— С другой стороны… если мы сейчас начнём честно пересолку, то через неделю полкоманды будет валяться с сорванными спинами, а Лисаневич всё равно получит свою долю. А команда будет жрать то, что он нам подсунул.

Глядя на старпома, я видел, как тяжело дается ему решение. Черт побери. Решай, тебе шашечки или ехать?

— Лейтенант — тихо произнес я. — Ты за команду, или за бумажки?

Ратманов долго молчал. Молчали матросы: все ждали его решения.

Затем старпом посмотрел мне прямо в глаза — тяжело, по-мужски.

— Я за команду, Толстой. За людей. Поэтому… делай своё представление. Только чтоб грохот стоял такой, чтобы в Копенгагене

— Вот это уже по-нашему, — я хлопнул его по плечу.

Ратманов хмыкнул и махнул рукой команде:

— Начинайте, черти. Так, чтобы Лисаневичу в своём посольстве икалось!

Затем вновь обернулся ко мне.

— Опасный ты человек, граф. Опасный, но толковый. Не то что эти козлы… остальные «кавалеры»!

Следующие сорок восемь часов «Надежда» напоминала кузнечный цех, в который угодило пушечное ядро. Из трюма доносился такой первобытный грохот и такая многоэтажная, виртуозная ругань, что даже портовые чайки опасались садиться на наши ванты.

Ратманов стоял, привалившись мощным плечом к пиллерсу, и довольно скалил зубы. Самостоятельно марать руки и лупить кувалдой по доскам он, конечно, не собирался — не офицерское это дело, но происходящее явно доставляло старпому огромное удовольствие

Резанов, прохаживаясь по шканцам, довольно кивал, слушая этот шум. А Крузенштерн… Капитан сидел у себя в каюте, пил кофе и слушал, как внизу звенит металл. Иван Федорович был слишком опытным моряком, чтобы не понимать: при пересолке мяса ломами по переборкам не бьют. Он явно догадывался, что происходит нечто глубоко неуставное. Но разумно молчал.

А я сидел на пустой бочке в трюме, слушая этот спектакль, и философски размышлял. В России мало просто делать дело. Нужно уметь красиво отчитаться о том, чего ты не делал , чтобы сохранить то, что уже отлично работает.

Когда через два дня «уставшая», перемазанная для вида сажей и солью бригада тяжело выбралась на палубу, я поднялся к начальству с официальным отчетом.

— Николай Петрович, Иван Федорович! Докладываю: изнурительная операция по спасению провианта завершена успешно, — я смахнул воображаемый пот со лба. — Каждая бочка проверена, рассол обновлен, мясо теперь — как слеза младенца. Можете смело посылать господину Лисаневичу уведомление, что мы к отплытию готовы.

Камергер кивнул. Резанов был хмур, но в глазах читалось нечто новое — уважение, смешанное с раздражением.

— Вы, граф, — процедил он сквозь зубы, — сегодня оказались неожиданно полезны. Благодаря вашей… инициативе Российско-Американская компания сэкономила весьма приличную сумму. Нам не пришлось покупать эту дорогостоящую датскую тухлятину.

Он помолчал, барабаня пальцами по столу, словно ему было физически неприятно произносить следующие слова.

— Должен признать, я уже послал в Петербург письмо с прошением списать вас на берег в Копенгагене. А сейчас… пошлю новое — с отзывом первого письма.

Резанов посмотрел на меня тяжёлым, цепким взглядом.

— Пока. Пока вы остаётесь, Толстой. Но запомните: это не прощение. Это всего лишь отсрочка. Ещё одна такая самодеятельность — и я лично прослежу, чтобы вас вышвырнули в первом же порту с волчьим билетом.

Коротко поклонившись, я вышел.

На палубе я облокотился на фальшборт, глядя на огни Копенгагена. Ветер трепал волосы.

Старый Ярослав внутри тяжело вздохнул: «Ты только что влез между двух огней, идиот». Молодой Федька внутри уже скалился: «Погнали дальше!»

Крузенштерн хочет проверить мою легенду через Академию. Резанов только что едва не списал меня — и передумал только потому, что я сэкономил его компании деньги.

А главное — я веду себя как молодой идиот. Жеребец, вырвавшийся на волю.

Ничего. Прорвемся. А что нам, жеребцам, бояться?

Вор-домушник получает заманчивое предложение: поработать по специальности за освобождение из зоны. Правда, заказчик не сказал, что воровать придется в прошлом…

https://author.today/reader/540539

Глава 14

На другой день я отправился в кают-компанию с парой исписанных листов — отчетом о сэкономленных на «пересолке» мяса казенных деньгах. И оказался в самом эпицентре новой бури.

Крузенштерн резкими, рублеными шагами мерил тесное пространство палубы. Резанов сидел за столом, нервно барабаня пальцами по столешнице.

— Иван Федорович, я понимаю вашу тревогу, но скупать сейчас свежую датскую капусту — чистое безумие! Бюджет и так трещит! — вещал камергер.

— Безумие, Николай Петрович, это идти в океан без единого бочонка кислой капусты! — рявкнул капитан, резко обернувшись. — Свою мы выбросили за борт. Без противоцинготных средств матросы сгниют заживо! Болезнь выкосит половину экипажа еще до экватора. Я прикажу закупить зелень сегодня же и засолить прямо в порту!

Я деликатно кашлянул, привлекая внимание.

— Позвольте вмешаться, господа начальники.

Оба разом замолчали, уставившись на меня.

— Иван Федорович, — я положил бумаги на стол. — На дворе конец августа. Капуста еще осенний сок не набрала. Лист сухой, жесткий. Если мы ее сейчас в бочки закатаем, да в теплый трюм спустим — она у нас аккурат к Канарским островам в чистый навоз превратится. Капусту по первому заморозку солят, в ноябре или декабре.

Крузенштерн замер. Как опытный моряк, он в земледелии смыслил мало, но логику уловил правильно.

— И с чем же мы пойдем? С молитвами⁈ — в отчаянии всплеснул руками капитан.

— С шиповником, — спокойно ответил я. — В Копенгагене полно дешевого сиропа из шиповника и черной смородины. Сибирские промышленники только им от гниения десен и спасаются. До Бразилии нам этого зелья хватит за глаза. А там, или на худой конец на Мадейре, забьем трюмы дешевыми лимонами. Англичане так делают.

Крузенштерн недоверчиво нахмурился. — Позовите Эспенберга! — бросил он вестовому за дверью.

Судовой лекарь явился