Самозванец - Виктор Коллингвуд

Мой большой палец привычно заскользил по рубашкам колоды. Крошечный, невидимый глазу металлический шип на перстне аккуратно царапал картон, помечая девятки и восьмерки. Карты ложились на сукно легко и послушно.

Через пару часов передо мной высилась внушительная стопка серебра и медных грошей. Лица офицеров помрачнели. Особенно досталось Беллинсгаузену — я не только обобрал его до копейки, но и вогнал в долги. Бедняге пришлось написать расписку на четыреста пятьдесят рублей — очень большие деньги для морского офицера, вынужденного рассчитывать только на собственное жалование.

— Ну, Толстой, — вздохнул Повалишин, отодвигая пустой кошелёк. — Ты и в картах такой же везучий, как в жизни. Обобрал ты нас, Федя, до нитки.

В кают-компании повисло то самое неловкое молчание, которое бывает, когда гости проигрывают хозяевам всё до копейки.

Тут я решил, что время пришло.

Откинувшись на стуле, я выдержал паузу и вдруг широко, по-доброму ухмыльнулся.

— Господа, — сказал я, собирая выигрыш в кучу, — признаюсь откровенно, я играл не совсем чисто. Но в благородных целях. Просто решил продемонстрировать, как не самый опытный шулер может надуть целую компанию. В любом порту, куда мы зайдём, найдётся такой же «художник», как я. Только он не будет вашим старым однокашником. И отдавать долг он не станет.

Затем я продемонстрировал ложные тасовки, вольты и технику с полированной крышкой часов. Затем показал перстень-печатку и крошечный, почти невидимый стальной шип.

— Вот этим колю. Один лёгкий нажим — и я уже знаю, где девятка, а где восьмёрка. А вы даже не заметите.

Офицеры замерли, глядя на перстень как на змею.

— Запомните этот урок, — я подмигнул. — И в следующий раз, когда в порту к вам подсядет улыбчивый «друг», сначала посмотрите ему на руки. А лучше — вообще не садитесь играть с незнакомыми.

В довершение разговора я швырнул весь выигрыш обратно на стол.

— А теперь, господа, — я хлопнул ладонью по сукну, — гуляем на мои! Вестовой! Тащи всё вино, что найдёшь!

Мой каминг-аут встретили с шумным восторгом. Особенно поразился Фаддей Беллинсгаузен. Кажется, он не мог даже поверить, что счастливо избежал катастрофы.

— Пойдем-ка, потолкуем! — позвал я его на палубу. Лейтенант послушно вышел за мной.

Когда мы остались одни, пришло время потолковать по душам.

— Не тушуйся, приятель! — приободрил его я. — Ты человек умный и уже понял, что я давно не тот дурной Федька-шут, с которым ты учился в корпусе. Я изменился. И у меня в этой экспедиции свои, очень серьезные дела, в которые тебе лучше не вникать.

Многозначительно заглянув прямо в его расширенные от потрясения глаза, подавляя волю жестким немигающим взглядом, я продолжил.

— С этой минуты ты забываешь о том, что я числюсь здесь каким-то там пассажиром-художником. И намертво забываешь абсолютно все странности, которые за мной замечаешь. Твой рот на замке. А я со своей стороны тебе помогу. Более того, если будешь держать язык за зубами и помогать, когда попрошу, из этого плавания ты вернешься богатым человеком, и с отличной протекцией. Договорились?

Беллинсгаузен медленно кивнул, всё еще не веря в свое внезапное спасение. Кажется, мы поняли друг друга. Во взгляде бывшего однокашника больше не было ни снисхождения к бывшему хулигану, ни опасных подозрений — только жесткое, холодное понимание того, что перед ним сидит совершенно другой, пугающий и влиятельный человек.

Вербовка прошла безупречно: вместо потенциального доносчика, способного рассказать Крузенштерну, какой я на самом деле «художник», я только что получил самого преданного человека на всем русском флоте.

Когда мы вернулись в кают-компанию, тут уже стоял дым коромыслом. Вечер превратился в форменное безумие. Мы пили за флот, за «Неву», за «Надежду» и за мою «гусарскую душу». Получилось, что этим уроком я купил себе лояльность офицерского состава второго судна. Теперь, случись что в океане, на «Неве» за меня пойдут в огонь и в воду.

Доплыть бы только до Камчатки на этом гнилье!

Уже под утро, возвращаясь на баркасе к «Надежде», я смотрел на черную воду и думал о гнилых шпангоутах в нашем трюме.

— Плывем на честном слове и на одном крыле, — пробормотал я, глядя на звезды. — Ну ничего. Главное — команда теперь за меня. А со старым деревом мы как-нибудь разберемся.

* * *

Вынырнув поутру из тяжёлого, похмельного сна после знатной отвальной на «Неве», я только-только разлепил глаза, как в каюту протиснулся Архипыч с бритвенными принадлежностями.

— Батюшка Фёдор Иваныч, вставайте-ка! — заворчал старик, привычно усаживая меня на рундук. — С утра немчуру на борт грузят. Собачатся на всю Ивановскую, как будто не учёные, а базарные бабы за последнюю репу дерутся!

Он намылил мне щёку и ловко провёл бритвой, одновременно продолжая бурчать:

— Один орёт про свои колбы, второй — про пиявок, третий — про какой-то «хронометр», чтоб его… Лодка уже два раза чуть не перевернулась. Матросы матерятся, а эти «светила» друг друга по головам сачками лупят. Цирк, да и только!

Я хмыкнул, чувствуя, как холодная сталь скользит по коже. Голова ещё гудела после вчерашнего, но любопытство уже проснулось.

— Ну-ка, Архипыч, расскажи подробнее. Что там за зоопарк на борту?

Старик закатил глаза и продолжил бритьё, не забывая периодически креститься.

— Да три чудака каких-то. Один долговязый, как жердь, с банками полными пиявок. Второй — плешивый, с гербарием. Третий — швейцарец, сидит на ящике, как наседка на яйцах, и орёт, что у него там «точный механизм». А матросы их добро на палубу тащат и уже в открытую матерится: «Опять, мол, сухопутные чучела со своим барахлом лезут!»

Архипыч отёр лезвие и с ехидцей добавил:

— Одним словом, батюшка, к нам настоящие учёные прибыли. Теперь точно весело будет.

Я усмехнулся, чувствуя, как похмелье отступает под напором любопытства. Похоже, на борт «Надежды» только что загрузили целый плавучий цирк-шапито.

Закончив бритье, вышел на палубу, навстречу утреннему бризу. Действительно, тут стоял невообразимый гвалт. Глухие, ритмичные удары небольшого суденышка о смоленый борт «Надежды» щедро перемежались плеском воды и ожесточенной перебранкой на смеси ломаного русского и немецкого.

Перегнувшись через холодный фальшборт, я с любопытством уставился вниз, пытаясь сфокусировать зрение. Ба, да это же прибыли те самые заморские светила науки, ради комфорта которых мне пришлось накануне так изящно зачищать каюты от посольских мажоров! И, надо признать, зрелище их посадки оказалось презабавнейшим.

Прямо под нами, у самого