Самозванец - Виктор Коллингвуд

быстро. Выслушав суть спора, доктор поправил очки. Про сибирский шиповник он, будучи адептом академической науки, дипломатично промолчал, зато идею с цитрусовыми поддержал со всем пылом.

— Истинно так, господин капитан. Британское адмиралтейство недавно начало выдавать матросам лимонный сок вместе с грогом. Весьма действенное средство для очищения крови и восстановления баланса гуморов. Я настоятельно рекомендую этот путь. Благо в Копенгагене их вполне можно купить.

— Лимоны не сохранить так долго, как нужно для кругосветного плавания! — заметил капитан.

— Нам достаточно доплыть до Мадейры, там можно закупить еще лимонов. А затем пополним запасы в Бразилии! — заметил я.

После долгой дискуссии Крузенштерн все-таки сдался.

Закупка бесполезной августовской капусты отменялась. Бюджет экспедиции избежал очередной пробоины. Я, вполне довольный собой, коротко поклонился и вышел за дверь, оставив начальство обсуждать дальнейшие планы.

Вышел — и остановился.

Тонкая дощатая переборка звук не держала от слова «совсем». И то, что я услышал в следующую секунду, заставило меня прирасти к палубе.

— С провиантом решили, Николай Петрович. А теперь извольте решить главную проблему! — голос Крузенштерна звенел от сдерживаемой ярости. — Водоизмещение моего шлюпа — всего четыреста пятьдесят регистровых тонн. Корабль перегружен чудовищно! А завтра в Копенгагене на борт поднимаются астроном Горнер и естествоиспытатель Тилезиус с научным оборудованием. Куда прикажете их подселить⁈ К пуделю князя Ухтомского⁈

— Иван Федорович, каюты давно распределены… — примирительно начал Резанов.

— Я настоятельно требую оставить на берегу бесполезный балласт! — отрезал капитан. — Ваша свита, эти так называемые кавалеры посольства — абсолютно бесполезные на море люди! Они не умеют работать с парусами. Занимают дефицитное место и путаются под ногами. Я ставлю условие, господин камергер: либо вы списываете эту золотую молодежь на берег здесь, в Дании, либо я применяю власть командира военного судна. И лично вышвырну всех волонтеров, включая этого чересчур самостоятельного графа Толстого!

Повисла тяжелая тишина.

Я медленно, стараясь не скрипеть половицами, отошел от переборки. Холодок пробежал между лопаток.

Кажется, резко запахло паленым. Крузенштерн — мужик упертый, настоящий флотский ледокол. Он этот вопрос дожмет. А Резанов, при всем своем высоком статусе, защитить меня не сможет, если дело дойдет до прямого бунта команды и капитана. Я для них обоих — всего лишь один из пассажиров. Полезный, забавный, но заменимый.

«Так, чувак, отставить мандраж», — холодно приказал я себе. «Ситуация ясна. Кораблю требуется жесткая оптимизация штатного расписания. Квадратных метров мало, претендентов много. Значит, конкуренты должны уйти. Сами. Добровольно, быстро и с песней. Чтобы капитан получил свои каюты, посол сохранил лицо, а я — остался единственным незаменимым членом свиты».

Кажется, пришло время открыть небольшой филиал ада в нашей тесной плавучей общаге.

Дождавшись, пока Левенштерн уйдет на вахту, я организовал в нашей тесной каюте внеочередное собрание акционеров. Пригласил всю посольскую молодость: Соймонова, Ливена, Козицкого, Тургенева и князя Ухтомского, который притащился вместе со своим неразлучным пуделем.

На столе тускло горел масляный фонарь, легла колода карт, булькнул по кружкам крепчайший ямайский ром. Атмосфера царила расслабленная. Мажоры предвкушали легкую игру, выпивку и романтические байки о заморских странах.

Тут я включил режим «бывалого». Сдал карты, пригубил ром и тяжело, сокрушенно вздохнул.

— Видали, господа, как мы намедни тухлую капусту за борт метали? — бросил я как бы между делом, разглядывая свои карты.

— Видали, Фёдор Иванович. Смердело изрядно, — поморщился изнеженный Ливен.

— Смердело — это полбеды. Беда в том, что другой-то капусты у нас нет. И Крузенштерн новую закупать не стал. Сказал, дескать, не сезон, сгниет в тропиках.

Кавалеры непонимающе переглянулись.

— И что с того? — пожал плечами грузный Соймонов, уже успевший захмелеть. — Подумаешь, щей не похлебаем. Переживем как-нибудь!

— Щи тут ни при чем, сударь. Средств от цинги на корабле больше нет, — я понизил голос, заставив их придвинуться ближе. — Мы идем в океан голыми руками. Знаете, что такое скорбут, господа? Это когда у тебя сначала чернеют и опухают десны. Потом зубы начинают шататься и выпадать прямо в ладонь, стоит только сухарь куснуть. А потом отваливаются куски гниющего заживо мяса. И воняет от человека так, что его в лазарет не пускают. Оставляют на палубе помирать, чтоб остальных миазмами не заразил.

Ливен побледнел. Соймонов нервно сглотнул, отодвинув от себя кружку с ромом.

— Но цинга — это если сильно повезет, — философски продолжил я, тасуя колоду. — Если не повезет, дойдем до экватора. Жара такая, что смола в пазах кипит. Вода в бочках тухнет, заводится в ней мелкий такой, незаметный глазу червь. Выпьешь кружечку — и начнется кровавый понос. Или тропическая лихорадка. А если, не дай бог, за борт упадешь — там акулы. Твари размером с нашу шлюпку. Откусывают ногу играючи, вместе с костью.

В каюте повисла тяжелая тишина. Пудель Ухтомского тихо заскулил, словно почувствовав приближение проблем.

— Но самое интересное начнется на островах, — я добивал их психику методично, вспоминая все просмотренные в девяностые кассеты с документалками. — Полинезия. Дикари. Вы слышали, что стало с великим капитаном Куком? А с Лаперузом?

— И… и что с ними стало? — дрогнувшим голосом спросил Соймонов. На его пухлом лбу выступила обильная испарина.

— Сожрали, — буднично констатировал я. — Туземцы на Нуку-Хиве, куда мы держим путь, очень уважают белое мясо. У них там специальные земляные печи. Выкапывают яму, кладут раскаленные камни, оборачивают человека в банановые листья… и запекают. Особенно они любят в меру упитанных, с нежной кожей. Мясо тогда мягкое, сочное…

Я сделал паузу и очень выразительно, с ног до головы, оглядел пухлого Соймонова.

Тот пошел нездоровыми пятнами. Дыхание его участилось, глаза округлились от первобытного ужаса. Психика тепличного столичного мальчика лопнула с оглушительным треском. Ордена, слава и экзотика мгновенно померкли перед перспективой стать печеным окороком на туземном празднике.

— Вы… вы преувеличиваете, граф. Дикари, конечно, дикари, но…

— Преувеличиваю? — я наклонился ближе. — Спросите у тех, кто вернулся из предыдущих экспедиций. Например, из экспедиции Лаперуза.

Ухтомский первым отвёл взгляд. Козицкий побледнел. Все знали, что Лаперуз исчез вместе с кораблем, и судьба его была неизвестна.

Через несколько секунд Соймонов уже тяжело дышал, а Ливен начал ёрзать на стуле.

— Мне… мне дурно, — Соймонов тяжело поднялся, цепляясь за край стола. — Здешний климат определенно вредит моему здоровью, — Ливен тоже вскочил, белый как мел. Его руки откровенно тряслись.

— Мужайтесь, господа, — я участливо заглянул им