Самозванец - Виктор Коллингвуд

штормтрапа, болталась здоровенная портовая лодка, забитая каким-то невообразимым научным хламом. Деревянные ящики, сачки для бабочек, стеклянные банки с мутной жидкостью, хитроумные медные приборы и здоровенные альбомы для гербариев громоздились друг на друге, грозя пробить дно утлой посудины. Посреди этого великолепия барахтались трое чудных господ, отчаянно мешая друг другу подобраться к веревочной лестнице.

— Пфуй, коллега! Ви раздавильт майн инструментен! — верещал высокий, нелепый в своей долговязости немец, прижимая к груди хрупкую стеклянную трубку. — Ви убиральт ваш гадкий банка с пиявка, она мешайт мне ставиль ногу!

— Дас ист не пиявки, уважаемый герр Тилезиус, дас ист редчайший образцы датский морской фауна! — огрызался его более плотный оппонент, агрессивно работая локтями. — Майн коллекция имейт первейший значение для Академия! Уступить дорогу!

Разумеется, уступать никто не собирался. Лодка опасно накренилась, зачерпнув бортом серую балтийскую воду. Третий пассажир, спокойный как удав швейцарец, сидел на корме, намертво вцепившись в объемистый ящик из красного дерева.

— Майн Готт, господа, умоляйт, не раскачивальт лодка! — страдальчески просил он, прижимая ящик к животу. — Майн Хронометр собьется! Точность цюрихский механизм не выносить ваш гадкий суета!

Естественно, глас разума напрочь потонул в академическом споре. Плешивый Тилезиус сделал героический рывок к штормтрапу, зацепился сапогом за рукоятку чужого сачка и с истошным воплем выронил толстенный кожаный фолиант. Книга с сочным плюхом рухнула в грязную портовую воду и стремительно пошла ко дну.

— Ага! Вот видит! Scientia sacrificium exige! Наука требовать жертв! — мстительно констатировал его оппонент, стройный, остроносый господин, проворно отпихивая поверженного конкурента и мертвой хваткой вцепляясь в смоленые канаты трапа.

— Тойфель вась поберайль, герр Лангсдорф! — напутствовал его Тилезиус.

Наблюдая за этим плавучим цирком-шапито, я искренне посочувствовал капитану Крузенштерну. Теперь понятно, почему суровый флотский ледокол так свирепел из-за нехватки кают. Эти бородатые чудаки не просто займут всё свободное место своими колбами, они же еще и передерутся насмерть из-за какой-нибудь заспиртованной ящерицы!

Дождавшись, пока пыхтящий натуралист одолеет последние ступени, я перегнулся через фальшборт, бесцеремонно ухватил его за шиворот дорогого сюртука и одним слитным рывком втащил на палубу, словно нашкодившего котенка.

— Добро пожаловать на борт «Надежды», господа ученые, — философски поприветствовал я ошарашенно хлопающего глазами ученого заботливо стряхивая пыль с его плеча. — Колбы свои только не побейте. Нам еще спирт из них пить долгими вечерами!

Потом на борт, ругаясь на латыни, влез герр Тилезиус — плешивый, сухопарый старик в съехавшем набекрень парике. А затем начался подъем багажа швейцарца.

Пятеро крепких матросов с отборной руганью пытались втащить на палубу здоровенный, невероятно тяжелый деревянный ящик, что вызвало бурю негодования со стороны немецких ученых.

— Ви есть наглец! — брызжа слюной, верещал Тилезиус, комично потрясая костлявыми кулаками. — Ваш проклятый ящик занимальт всё свободный место! Ви что, бральт с собой гигантский телескопен⁈ Мой гербарий из-за вас чуть не утонульт!

Спокойный швейцарец, брезгливо утерев лицо кружевным платком, с достоинством расправил плечи:

— Умоляю, держите себя в руках, уважаемый коллега. И это вовсе не телескоп. В ящике находится прецизионный токарный станок с ножным приводом.

Стоило мне услышать словосочетание «токарный станок», как в голове мгновенно, с громким щелчком, сработал невидимый тумблер. Токарный станок! Да еще и с ножным приводом, то есть не требующий ничего, кроме мускульной силы! Интересно… Может быть, поблема гладкого ствола моего дуэльного «Лепажа» еще найдет свое решение. Только надо будет подружиться с этим долговязым швейцарцем…

Пока швейцарец Горнер с помощью матросов бережно, словно хрустальную вазу, устанавливал на палубе свой драгоценный ящик со станком, к борту «Надежды» подошла еще одна, совсем крошечная портовая лодка.

Вахтенный принял с нее увесистую кожаную суму. Старший офицер Ратманов, стоявший неподалеку, по-хозяйски запустил туда руку, перебирая казенные пакеты, и вдруг победно ухмыльнулся, подняв взгляд на меня.

— Эй, граф! — Макар Иванович помахал в воздухе запечатанным конвертом. — Письмо касательно вашей светлости! С берега дослали!

Я неспешно подошел к фальшборту, сохраняя на лице абсолютную, непроницаемую скуку столичного аристократа, хотя мозг мгновенно перешел в турбо-режим.

«Ответ Крузенштерну из Академии Художеств? Неужели так быстро? — пронеслась в голове холодная мысль. — Черт. Не ожидал такой прыти от местной датской почты».

И что делать? Черт, он же сейчас узнает что я не художник!

Глава 16

Я тут же начал прикидывать, как буду отшивать взбешенного капитана, если тот начнет качать права. «Ошиблись писарчуки в Петербурге, с кем не бывает? Перепутали отчество, написали Иваныч вместо Петровича. Я граф? Граф. Толстой? Толстой. Чего вам еще надо, Иван Федорович? Что за канцелярские придирки перед выходом в океан?»

Однако, к моему удивлению, Ратманов вложил письмо мне в руку. Значит, не Крузенштерну, а лично мне! Таак… Никаких казенных штемпелей. На плотной бумаге красовалась знакомая до боли сургучная печать с родовым гербом Толстых. От отца!

— Благодарю, лейтенант, — сухо кивнул я, небрежно ломая сургуч и отходя к грот-мачте.

Развернув послание, быстро пробежал глазами по убористым, полным праведного гнева строчкам графа Ивана Андреевича.

Оказалось, все дело в той интрижке с Луизой Боденовой. Девица, видимо, не смогла держать язык за зубами (а может, сболтнул кто-то из моих приятелей), — теперь, в общем-то, неважно. Суть в том что из-за этого инцидента на отца ополчился тот самый князь Мещерский — фигура в Правительствующем Сенате, как оказалось крайне влиятельная и к тому же злопамятная.

«…Этот вельможа теперь делает мне всяческие препоны по службе, — негодовал в письме отец. — Если князь продолжит свои гонения и утопит мою сенаторскую карьеру, нашей семье придется несладко! Чего доброго, придется съехать из Петербурга в поместье, в глушь, да затянуть пояса. А ведь нам еще твоих братьев надо на ноги ставить, да и сестру без хорошего приданого замуж не выдать! Твое легкомыслие, Федор, ставит под удар наше будущее…»

Прочитав эту дистанционную отповедь, я почему-то не испытал никакого ужаса или жгучего стыда. Что ко мне привязались? Ну, переспал с Луизой, да. Дело молодое. А то, что престарелый ушлепок князь вдруг решил сделать из этого драму и пойти войной на моего родителя (ни в чем, вообще-то, перед ним не виноватого) — это уж, извините, форс-мажор.

'Папаша, видно, всю жизнь хотел идеального сынулю, — усмехнулся я про себя, раскуривая трубку. —