Я – Легенда! - Жорж Бор

с хозяевами дома, кто-то коротко засмеялся, и в этом смехе Лизе послышалось то знакомое, которое она так часто замечала у благородных господ во время редких визитов в Белый город, когда ещё был жив отец, а она сама оставалась для них всего лишь дочерью очередного «дикого» барона.

Дверь в комнату распахнулась без стука.

Первым вошёл молодой мужчина лет тридцати с небольшим, высокий, сухощавый, одетый с небрежной дороговизной, которая пыталась одновременно показать достаток владельца, при этом не пытаясь пускать убогую «пыль в глаза». На его тонких пальцах тускло блестели рунные кольца, а взгляд, скользнувший по комнате, по Лизе, по Никите, был настолько спокойным и настолько холодно-оценивающим, что Елизавета мгновенно всё поняла.

Перед ней стоял человек, привыкший распоряжаться чужими судьбами не потому, что заслужил это, а потому, что родился в нужной семье и с детства усвоил: почти любой, на кого он смотрит, слабее его уже по праву крови.

За его спиной в комнату вошли гвардейцы и в просторном помещении сразу стало слишком тесно. И слишком очевидным оказался тот факт, что никакого выбора им оставлять не собираются.

— Елизавета Дмитриевна Строгина, надо полагать, — лениво произнёс незваный гость, словно не спрашивая, а уведомляя её о том, что он прекрасно знает, кто перед ним стоит.

— А вы, стало быть, из тех, кто разучился стучать в дверь? — ответила Лиза, выпрямившись ещё сильнее и чувствуя, как за спиной замер Никита.

На лице мужчины мелькнула тень улыбки, но в глазах не изменилось ничего.

— Виконт Сергей Викторович Овчинников, — представился он с тем неуловимым оттенком превосходства, который обычно сопровождает людей, уверенных, что одно их имя уже должно производить должное впечатление. — Можете считать, что для вас начинается новый этап жизни.

От одной только этой фразы Лизе захотелось ударить этого напыщенного индюка по лицу.

— Я уже пережила достаточно «новых этапов», чтобы не нуждаться в новых, — холодно ответила она. — Что вам нужно?

Сергей Викторович сделал ещё один шаг вперёд и остановился совсем рядом, бесцеремонно нависая над девушкой.

— Вы и ваш брат поедете с нами, — сказал он даже без видимости уважения к её положению. — Сейчас.

Елизавета почувствовала, как внутри у неё, вместо вполне ожидаемого страха, начала подниматься холодная ярость.

— Но нам обещал свою протекцию сам князь Горюнов! — произнесла она резко, уже прекрасно понимая, что в данный момент это ничего не значит. Один великий род не пойдет против другого в открытую.

Сергей Викторович посмотрел на неё так, словно она вдруг произнесла что-то наивное и по-настоящему смешное.

— Дела великих родов касаются только самих родов, но никак не глупых баб, — спокойно ответил он, и эта фраза, произнесённая ровным голосом, без крика, без раздражения, хлестнула куда больнее, чем если бы он просто сорвался на грубость. — Тем более тех, кто всю жизнь провёл на задворках и теперь вдруг решил, будто понимает, как устроен реальный мир.

Никита дёрнулся у неё за спиной, но Лиза едва заметно вытянула руку, приказывая ему стоять на месте.

— Мы никуда с вами не поедем, — сказала она. — Ныне именно я глава рода Строгиных, и вы не имеете права врываться сюда, как в дом к простолюдинам, и тащить нас неизвестно куда.

Сергей Викторович чуть приподнял бровь.

— Глава рода? — переспросил он с той едва уловимой насмешкой. — Род Овчинниковых в своем праве. А ваш род, Елизавета Дмитриевна, сейчас находится в таком положении, когда ему следовало бы благодарить уже за то, что с вами пока ещё разговаривают словами.

Он медленно оглядел комнату, задержал взгляд на скромной мебели, на дорожных сундуках, на старом покрывале, брошенном на кресло, и небрежно добавил:

— Совсем в своей глуши одичали.

Последние слова были сказаны с такой брезгливостью, что Лиза даже не сразу поняла, что именно разозлило её сильнее — оскорбление в адрес погибшего баронства, презрение к отцу или сам тон, в котором всё это было произнесено, будто речь шла не о людях, не о прожитой жизни, не о земле, политой кровью и потом сотен семей, а о какой-то досадной грязи, случайно прилипшей к подошве дорогого сапога.

— Убирайтесь, — сказала она тихо, но в этом тихом голосе уже звенело то, что Сергей Викторович, должно быть, привык слышать крайне редко. — Или объясняйте по-человечески, куда и зачем вы собираетесь нас везти.

Он посмотрел на неё внимательно. Затем чуть склонил голову, словно в последний раз предлагая ей одуматься и избавить их всех от дальнейшего неудобства.

— По-хорошему, — произнёс он, растягивая слова с ленивой снисходительностью, — вас просят всего лишь сесть в машину и поехать туда, где вы сможете принести пользу. Но, как я вижу, ваше воспитание, Елизавета Дмитриевна, оставляет желать лучшего. С другой стороны, чего ещё ждать? Отец ваш, при всех своих амбициях, так и остался диким бароном. А дикие, как правило, плохо понимают разницу между просьбой и приказом.

— Я понимаю разницу между честью и подлостью, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — И ещё понимаю, когда люди приходят за тем, что им не принадлежит.

На этот раз улыбка исчезла с его лица окончательно.

— Ты меня утомила, глупая дура. В машину её и пацана!

Приказ прозвучал резко и сухо, и в ту же секунду всё пришло в движение.

Гвардейцы, до этого стоявшие будто бы лишь в качестве немого напоминания о силе, шагнули вперёд одновременно. Один из них попытался взять Лизу за локоть, она резко вырвалась и ударила его свободной рукой, даже не надеясь причинить вред, а просто отказываясь подчиниться. Однако уже в следующее мгновение её схватили крепче, перехватили обе руки, и чья-то тяжёлая ладонь больно вдавилась ей между лопаток. Никита бросился к ней, яростно, по-мальчишески размахивая кулаками, за что сразу получил грубый толчок в грудь и оказался в руках ещё двоих.

— Не трогайте его! — крикнула Лиза, впервые за всё утро сорвавшись на крик.

— Тише, дура, — лениво бросил Сергей Викторович, отступая к двери и наблюдая за происходящим с тем отвратительным спокойствием человека, который давно привык считать чужое сопротивление не трагедией, а неизбежной, почти скучной частью работы. — Своим криком вы ничего не меняете.

Её потащили к выходу.

В коридоре уже причитала прислуга. Какая-то служанка закрывала рот фартуком, другая охала и крестилась, старый лакей Лазаревых растерянно топтался у