Я – Легенда! - Жорж Бор

Последнюю фразу Фёдор не сумел произнести нормально и в его голосе я услышал откровенную издёвку. Мужчина поднялся и ушёл беседовать с виконтом Овчинниковым, а я написал первую строчку заявления. Чернила моментально изменили цвет, показывая, что подделать этот бланк или изменить его содержание невозможно. Я улыбнулся, ненадолго задумался и принялся писать всё, что думал о текущей ситуации, сотрудниках канцелярии и их отношении к новым аристократам. В конце, в качестве основания встречи с советом великих родов, указал личные причины и после этого молча направился к выходу.

— Ну… Ну я даже не знаю… — когда мы вышли на улицу и спустились с крыльца, произнёс Михалыч. У тротуара стоял мощный чёрный автомобиль с гербом рода Овчинниковых на капоте. — То ли порадоваться за тебя, то ли помолиться Страннику. Я думал, что Овчинников тебя прикончит прямо там, когда ты посмел что-то возразить ему.

— С чего бы? — удивился я. — Он пришёл позже, времени было в обрез. Я в своём праве. Да и ничего такого не сказал.

— Кроме того, что племяннику графа Овчинникова стоит подождать за дверью, пока ты не закончил со своими делами? — хмыкнул Мастер. — Ну-ну… Действительно. И что тут необычного?

— Пошли в казарму, — не обратив внимания на сарказм в словах командира Святых, предложил я. — Устал что-то за сегодня. Да и времени до закрытия ворот осталось немного.

К воротам успели в последний момент, но дальше дошли без проблем. В казарме рухнул на кровать и очнулся только под утро от странного зуда. Неудобство доставлял канал связи с кристаллом. На секунду прислушавшись к этим ощущениям, понял, что Олегу не сидится на месте. Других желающих разобраться в работе магического камня поблизости точно не было.

— Свят! — услышал я, а следом раздался стук в дверь. — Тебе тут письмо от секретаря канцелярии пришло!

Я широко улыбнулся и бодро поднялся с постели. День начинался просто прекрасно. Я не верил, что кто-то из великих родов рассмотрел моё заявление. Так быстро подобные дела не делаются и я оказался прав.

Пробежав глазами длинное письмо от Фёдора Николаевича Исакова, весело улыбнулся и выбросил его в урну. Если свести всё к двух фразам, то Фёдор пытался доказать, что вчера произошло недоразумение с недопониманием. И что он просит меня зайти утром, чтобы заполнить новое заявление. Вот только у меня были совсем другие планы.

— Что там с нашим транспортом, Мастер? — поинтересовался я. После вчерашней встречи с очередными представителями правящей элиты у меня окончательно пропало желание общаться с высшими родами. К счастью, необходимости в этом особой не было.

— Через пару часов сможет двигаться без риска развалиться, — ответил Мастер. — А что?

— Нужно сходить открыть счёт в управлении Имперского банка, — произнёс я. — Где ближайшее отделение?

— На соседней улице, — ответила за командира Ульяна. — Пойдём. Провожу тебя. Мне тоже туда нужно.

Идти на самом деле оказалось недалеко. Я даже узнал знакомую улицу, на которой стояло отделение банка. Этой дорогой я вчера ходил навещать детей покойного барона Строгина. При мысли о недавних событиях настроение немного испортилось. А потом испортилось окончательно, когда мимо проехал целый кортеж из бронированных машин рода Овчинниковых. И ехал он как раз к тому переулку, который вёл к известному мне дому семейства Лазаревых.

Инстинктивно коснувшись кристаллической сети в своём теле, потянулся к центральной машине и ощутил внутри знакомый образ. Колонна проехала мимо, а я уставился ей вслед и негромко произнёс:

— Как тесен этот полис. Ульяна, а ты надолго в отделение банка?

— За двадцать минут управлюсь, — ответила девушка. — А что?

— Ничего, — нейтрально ответил я. — Что-то устал я от этого города. И предчувствие плохое какое-то…

Московский полис

Серый город

Дом Лазаревых

Раннее утро только занималось над Московским полисом, и солнечный свет, ещё слабый и неуверенный, лежал на стенах невысоких домов Серого города бледными полосами. Просыпающаяся реальность выглядела одновременно обыденной и тревожной, как это часто бывает после больших несчастий, когда мир снаружи остался прежним, а внутри у человека уже что-то безвозвратно надломилось.

Елизавета Дмитриевна Строгина не спала почти всю ночь, хотя и лежала в постели с закрытыми глазами, стараясь сохранять хотя бы внешнее подобие спокойствия ради младшего брата, который за последние дни, казалось, разом вырос на несколько лет. Никита держался с тем тяжёлым, ранним упрямством, какое появляется только у детей, слишком рано столкнувшихся в своей недолгой жизни с тем, с чем им сталкиваться не следовало вовсе.

Комната, которую им отвели в доме Лазаревых, была достаточно просторной, хорошо обставленной и даже уютной. Если смотреть на неё чужими глазами. Однако, для Лизы она оставалась не более чем временным пристанищем, в котором всё — от тщательно выглаженных занавесей, до запаха дорогого мыла и свежесваренного кофе, доносившегося снизу, говорило ей одно и то же: они здесь не дома. Они здесь в ожидании чужого решения, чужой милости и чужой воли.

И эта мысль больше раздражала её, чем страшила.

Страх она ещё могла терпеть, могла затолкать поглубже, сделать вид, будто его не существует вовсе. Но вот это ощущение беспомощного ожидания, эта необходимость сидеть в чужом доме и выслушивать сочувственные вздохи людей, которые уже внутренне отстранились от них и, скорее всего, мысленно благодарили судьбу, что беда постигла не их род, не их детей, не их имя — именно это было для неё по-настоящему невыносимо.

Сейчас Лиза стояла у окна и смотрела на улицу, по которой медленно проходили ранние прохожие, не поднимая глаз на дом Лазаревых, хотя Лиза почти не сомневалась, что в Сером городе уже все знают, кто именно сейчас находится под этой крышей. Слухи в Московском полисе всегда распространялись удивительно быстро, особенно если речь шла о чужом падении.

А падение рода Строгиных, ещё недавно державшего собственный надел в диких землях, имевшего силу, амбиции и, что уж скрывать, свои надежды на куда более высокое положение, оказалось слишком соблазнительной темой для пересудов, чтобы кто-то добровольно от неё отказался.

Отец был мёртв, её старшие братья были мертвы. Баронство… погибло.

Род оказался раздавлен так быстро, так показательно и так беспощадно, будто кто-то наверху решил специально напомнить всем прочим, до какой степени шатким может быть чужое благополучие и как мало