Леонид. Испания. Том 1 - Виктор Коллингвуд

class="p1">— Во-вторых, кадры, — продолжил я. — Комиссар должен чутко держать руку на пульсе, анализировать настроения среди солдат. Но не для того, чтобы писать кляузы. Цель — выявлять природных лидеров. Нашел толкового, инициативного бойца, который в критической ситуации берет командование на себя — бери на карандаш и отправляй на командные курсы. Точно так же надо оценивать действующий комсостав. Толковых практиков двигать вверх, а «паркетных» генералов и бездарностей — безжалостно дисквалифицировать и гнать с командных должностей. И все это — без какого-либо кумовства. Это будет непросто. Но возможно.

Посмотрев в темное окно, где проносились редкие огни полустанков, я озвучил свою главную тревогу:

— Особенно меня беспокоит отсутствие у нас реального опыта современной войны. И неспособность наших войск его наработать. С такими отрепетированными, театральными маневрами и учениями, какие Якир устроил в Киеве, мы ничему не научимся. Мы просто занимаемся самообманом за государственный счет.

— Товарищ Брежнев, у многих командиров есть опыт гражданской войны… — начал было Рыбалко, но я его перебил.

— Гражданская война — это немного не то. Сами знаете, техника ушла далеко вперед. Вы это видели в Синцзяне. А в будущем это проявится еще сильнее. Нельзя сказать чтобы ее опыт совсем уж бесполезен, но… Но в целом, надо готовиться к иному. Самим мысленно создать образ будущей войны и готовить к ней войска. Чтобы выжить в той мясорубке, которая скоро начнется в Европе, косметических правок мало. Надо кардинально и сильно менять всю нашу армию!

Рыбалко молчал, глядя на остывающий чай. Перед его глазами явно стояли пыль, хаос и кровь азиатских боев. Мы еще долго проговорили, обсуждая, что именно можно сделать. Мы оба понимали, что нам предстоит первый, тяжелый и грязный бой с армейской бюрократией. И для успеха мне очень нужно было заручиться поддержкой Уборевича.

Раннее утро вползало в купе вместе с сизым туманом, клочьями висевшим над низинами. Поезд уже пересек невидимую черту, за которой начинались земли Белорусского военного округа. Ритмичный перестук колес стал тише, словно сам состав боялся потревожить эту предутреннюю тишину.

Павел Семенович спал на нижней полке — тяжело, по-солдатски, вытянув натруженные ноги. Я же так и не смог сомкнуть глаз. Опершись лбом о холодное стекло в коридоре вагона, я всматривался в проплывающие мимо пейзажи.

Для любого другого пассажира это были просто красивые виды: густые сосновые боры, перемежающиеся заболоченными поймами речушек, мирные деревеньки с редкими огоньками в окнах. Но я видел другое. Мое проклятое послезнание услужливо накладывало на эту мирную панораму карты 1941 года.

Вот эти леса — идеальные районы сосредоточения для засад и будущие партизанские края. А эти болота, которые сейчас кажутся просто досадной помехой, станут непреодолимым барьером для танковых групп Гота и Гудериана… конечно если, мы успеем правильно выстроить здесь оборону.

Я смотрел на проплывающие мимо перелески и видел географию будущей трагедии. Брест — Минск — Смоленск. Кратчайший путь на Москву. «Минские ворота». В голове всплывали страшные термины из учебников истории, которых здесь еще никто не читал: «Белостокский выступ», «Минский котел», катастрофический разгром Западного фронта в первые недели войны. Здесь еще не было войны, но незримый нож уже был занесен над этим краем.

Взгляд невольно фиксировал детали: вот узкий мост через безымянную речку. Выдержит ли он мои новые тяжелые танки? Насыпь железной дороги слишком высокая — отличная позиция для противотанкистов, но и прекрасная мишень для немецких пикировщиков. Проселочные дороги внизу превратятся в кашу после первого же серьезного дождя — это и наша беда, и наше спасение.

Я понимал, что «Линия Сталина», эти бетонные коробки укрепрайонов, в реальности окажутся почти бесполезными. Граница отодвинется, и эти доты станут просто памятниками неверной стратегии. Нам нужна маневренная оборона. Здесь, в этих лесах, нужно было учить войска воевать по-настоящему: умело, жестоко, изобретательно, не давая врагу продыху на марше. На самом деле Белоруссия — это почти готовый укрепрайон: болота, озера, многочисленные дефиле превращают ее в очень сложный театр боевых действий. Если умело воспользоваться рельефом, соответственно подготовить войска, — можно рассчитывать на успех.

Поезд начал заметно замедлять ход. Загромыхали буксы, тяжелый перестук на стыках рельсов стал все реже и реже, и вот уже впереди показались серые строения минского вокзала. На перроне виднелись военные патрули и люди в длиннополых шинелях. Павел Семенович проснулся и стал спешно собираться, а я все прокручивал в голове предстоящую задачу.

Уборевич — мастер, он понимает войну лучше многих. Его уважают в армии — возможно, сильнее даже, чем Тухачевского. Если мне удастся перекрестить его в свою веру — я получу мощного союзника.

Значит, надо его убедить.

* * *

Поезд, тяжело лязгнув буферами, замер у перрона Белорусско-Балтийского вокзала. Минск встретил нас мелким ноябрьским дождем. Едва я спустился по ступенькам вагона, как увидел направляющуюся к нам делегацию. Впереди шел высокий, статный человек в безукоризненно сидящей шинели с четырьмя ромбами командарма 1-го ранга в петлицах. Это был сам командующий Белорусским военным округом Иероним Петрович Уборевич.

За время, что мы не виделись, Иероним Петрович заметно изменился — на висках отчетливо серебрилась седина, у глаз пролегли глубокие складки-морщины, выдающие огромный, нечеловеческий груз ответственности, который он нес все последние годы. Но взгляд был все тот же — пронзительный, живой и глубокий, какой я запомнил еще с далекого девятнадцатого года, когда молодой еще Уборевич, командовавший четырнадцатой армией, лично вручил мне памятный наган. Тот револьвер до сих пор лежал в моем домашнем сейфе как одна из самых дорогих реликвий.

Мы крепко, по-мужски пожали друг другу руки. Глаза Уборевича смотрели умно, цепко, без заискивания. — С прибытием, Леонид Ильич. Наслышаны о ваших киевских делах.

— Здравствуйте, Иероним Петрович, — я чуть улыбнулся. — Позвольте представить: Павел Семенович Рыбалко. Выдернул его прямиком с Дальнего Востока, из Китая. Человек только что с реальной войны, так что порохом от него пахнет куда сильнее, чем штабной мастикой.

Уборевич с явным уважением пожал руку Рыбалко, окинув взглядом его сильно загорелое под Синцзяньским солнцем лицо. Кажется, они сразу прониклись друг к другу симпатией.

Через несколько минут мы уже сидели на заднем сиденье просторного служебного автомобиля, мягко катившего по брусчатке утреннего Минска в сторону штаба округа.

Пока мы ехали, в голове промелькнула мысль о причинах такого радушия. Такой высокопоставленный военачальник не был обязан встречать меня на вокзале. То, что Уборевич приехал сам, означало одно: слухи о том шорохе, который я навел в Киевском округе, уже долетели до