Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский

у него подкосились. Он сел на стул, потому что стоять больше не мог и уткнулся лицом в ладони. Его плечи мелко тряслись, Ксюша не могла понять, смеётся он или плачет.

Из стационара высунулся Саня с Феликсом на плече.

— Что? — спросил он, оглядывая пустую приёмную. — Ушла? Мы победили?

Глава 13

Грифон мягко сел на площадку. Толчок, шорох когтей по настилу, и крылья сложились, погасив подсветку.

Я помог Олесе спуститься по приставной лесенке. Ее ноги подкашивались, два часа в седле на ветру давали о себе знать.

Мы сдали снаряжение, поблагодарили инструктора, и я поймал такси у ворот аэроклуба. Олеся села в машину, привалилась ко мне, уткнувшись лбом в плечо.

За окном бежал ночной Петербург. Мосты, фонари, тёмная Нева. Олеся молчала, я тоже, тишина была из тех, которые не нужно заполнять.

Машина остановилась у нашего дома на Среднем проспекте. Я расплатился, мы вышли.

Олеся стояла у подъездной двери и смотрела на меня. Улыбка не сходила с её лица с момента взлёта, прошло два часа, а она по-прежнему улыбалась. Глаза горели, несмотря на красные от ветра веки.

— Покровский, — сказала она. — Это было… Я даже слов не могу подобрать. Спасибо.

Я шагнул к ней. Обнял, притянув к себе, она положила голову мне на грудь. Мы стояли у подъезда, в ночи и я чувствовал, как через куртку бьется её сердце.

Потом она подняла голову. Я наклонился и поцеловал её. Губы у неё были холодными от ветра, но мягкими, она целовала меня в ответ, обхватив ладонями лицо.

Мы стояли у подъезда, поцелуй был… правильным. В нём не было подростковой лихорадки и не было старческой тоски по ушедшему. Были мужчина и женщина, и ночь, и тепло.

Мы тихо зашли в подъезд, поднялись по лестнице и открыли дверь квартиры. В прихожей было темно, и из комнаты доносился ровный храп Кирилла — он спал. Олеся сняла ботинки, держась за мою руку, я снял свои. Мы стояли в темноте, в носках, на холодном линолеуме и шептались.

— Спокойной ночи, Миша, — прошептала она.

— Спокойной ночи, Леся.

Она сжала мою руку, отпустила и ушла. Дверь тихо закрылась.

Я прошёл в свою комнату, сел на кровать и стянул носки. Потом куртку и рубашку. Лёг, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок.

В потолке не было ни эфирных каналов, ни деформированных Ядер, ни красных табличек с корпоративными лицензиями. Просто белый потолок с трещиной в штукатурке, похожей на речное русло.

Я закрыл глаза. В голове было тихо. Никаких планов, диагнозов, никаких тревог. Ветер, огни, перья грифона и Олесин смех.

Так и уснул.

* * *

За два часа до этого, в закрытой приёмной Пет-пункта, за опущенными жалюзи и запертой дверью, сидели трое.

Денисов, на стуле у смотрового стола, привалившись спиной к стене. Халат с котиком расстёгнут, рукава закатаны, под глазами тёмные круги. Ксюша, за стойкой, с термосом и тремя кружками. Шипучка спала у неё на коленях.

Саня на полу, по своей привычке, прислонившись к стене и вытянув ноги поперёк прохода. Бинт на его голове пропитался бурыми пятнами, но кровь давно остановилась.

Между ними, на столе лежал блокнот Ксюши, раскрытый на странице с записями сегодняшнего дня, и при взгляде на этот список у всех троих сводило желудок. Операция на панголине, визит журналистки с диктофоном, атака совы, перевязка Сани, юридический разгром. День, от которого любой вменяемый работодатель получил бы инфаркт.

Денисов потёр лицо ладонями.

— Надо звонить Покровскому, — сказал он. — Флаберович пошёл в атаку. Они прислали журналистку. Пускай мы её отбили, но это разведка. Следующий удар будет серьёзнее.

Ксюша поставила термос на стойку. Звук вышел громким. Шипучка дёрнул ухом.

— Нельзя звонить, — сказала она.

Денисов поднял голову.

— Почему? — спросил он.

— Потому что Михаил Алексеевич первый раз за всё время пошёл на нормальное свидание. Первый раз с тех пор, как я тут работаю. Он ни разу не уходил раньше шести. Ни разу не ходил в ресторан, в кино, вообще никуда, кроме магазина за молоком или расходниками для петов. Я ему этого грифона достала, Кирилл. Я звонила Витьке, выбивала слот и его выгоняла из клиники. Если мы сейчас позвоним, он через двадцать минут будет здесь, в халате, с бешеными глазами, и свидание всё. Закончилось. Хотите это на себя взять?

Денисов промолчал.

— Точняк! — Саня поднял палец с пола. — Тем более, мы же справились. Бабка с диктофоном слилась. Ты её разнёс, Кирюха, красиво, по пунктам. Она выбежала с пуделем и больше не вернётся.

— Она вернётся, — Денисов покачал головой. — Или пришлют другого.

— Ну вернётся, разберёмся. Завтра. В рабочем порядке, — Саня почесал край бинта на лбу и поморщился. — И вообще… Если Миха сейчас приедет, он увидит мою пробитую голову и спросит, почему я полез к Вэллору. А Феликс ещё расскажет свою версию, этот пернатый стукач. И мне придётся объяснять, зачем я совал руки без перчаток. А оно мне надо?

Ксюша посмотрела на Саню с выражением, которое означало: ты идиот, но сейчас ты говоришь правильные вещи.

Денисов сидел на стуле и молчал. Сегодня он справился, и с панголином, и с журналисткой.

Он поднял голову.

— Вы правы, — сказал он. — Мы отбили атаку. Я доказал, что могу защитить клинику без него. Пусть отдыхает. Завтра сами всё расскажем, в спокойной обстановке, когда он будет сытый и в хорошем настроении.

— После завтрака, — уточнила Ксюша.

Денисов кивнул. Саня кивнул.

Три человека в пустой ветеринарной клинике, после самого безумного дня в их жизни, заключили молчаливый договор, не звонить боссу до утра. У каждого была своя причина. У Ксюши романтическая. У Сани шкурная. У Денисова профессиональная гордость, которая за один день выросла из зародыша в рабочий орган.

Ксюша разлила чай по кружкам. Саня взял свою, с трещиной и поднял.

— За командную работу, — сказал он.

— За команду, — поправила Ксюша.

Денисов поднял кружку. На кружке был нарисован рыжий кот в очках, похожий на того, что вышит на кармане халата. Денисов посмотрел на кота, на Ксюшу, на Саню с его бинтом и синяками.

— За команду, — согласился он.

Они выпили чай. Из стационара доносился тихий гул ионизатора и приглушённое ворчание Феликса, который так и не простил Сане вечернего унижения и бормотал что-то про «реабилитацию политических заключённых».

* * *

Проснулся я от… тишины. Олеси в квартире не было, она ушла на утреннюю смену. На кухонном столе, придавленная чашкой, лежала записка. Нарисованный смайлик