Лекарь Фамильяров. Том 6 - Александр Лиманский

— Ультразвук вошёл в резонанс с эфирной структурой кристаллов, — сказал я, доставая из шкафа защитный щиток. — Ваша жена, по сути, настроила его как камертон. Ядро до сих пор вибрирует на ультразвуковой частоте, и кристаллы колеблются вместе с ним. Если не остановить, иглы начнут лопаться. И когда кристаллическая игла лопается, Кирилл, она разлетается шрапнелью. Мелкие, острые осколки стеклянного эфира, в радиусе полутора метров.

Денисов побледнел и машинально отступил от стола.

Саня, который стоял с пирожком, тихо переместился ниже, присев за столешницу так, что видна была только макушка с бинтом.

Ксюша молча открыла ящик, достала защитные очки и надела. Потом достала вторую пару, протянула Денисову. Третью, мужчине в пальто, который стоял рядом и бледнел с каждым моим словом.

— Шрапнелью? — переспросил мужчина. — Доктор, вы шутите?

— Мне редко бывает смешно на работе, — ответил я, надевая щиток на лицо и натягивая плотные термостойкие перчатки. — Денисов, перчатки, щиток. Будешь держать.

— Держать⁈ — Денисов взял перчатки и посмотрел на звенящего ежа так, как смотрят на гранату с выдернутой чекой.

— Держать. Двумя руками, за бока, между кристаллами. Там есть полоска кожи без игл, вдоль живота. Нащупаешь. Фиксируй плотно, чтобы он не дёрнулся. Если дёрнется в момент удара, я попаду не туда, и кристалл лопнет.

Денисов надел щиток, натянул перчатки и осторожно, миллиметр за миллиметром, завёл пальцы под ежа. Нащупал полоску голой кожи на животе и обхватил. Ёж звенел, вибрация передавалась через перчатки, и Денисов стиснул зубы.

— Колется, — выдавил он.

— Терпи. Ксюша, принеси из стационара эфирный камертон, второй ящик слева, верхняя полка. Стальной, с синей меткой.

Ксюша сходила и вернулась. Камертон, стальная двузубая вилка длиной сантиметров двадцать, с рукояткой, обмотанной изоляционной лентой. Внутри зубцов, в пазу, сидел крошечный эфирный кристалл, который позволял настраивать частоту удара.

Я взял камертон. Мне нужна была частота, противоположная той, на которой звенел ёж, контрчастота, которая погасит колебания Ядра. Для этого нужно ударить по центральной игле, самой крупной и самой толстой, которая росла из лобовой пластины ежа и была напрямую связана с оболочкой Ядра. Удар камертоном по этой игле создаст контрвибрацию, которая пройдёт по кристаллу вниз, к Ядру, и рассинхронизирует его.

Теоретически. Если я попаду точно. Если Денисов удержит. Если ёж не дёрнется.

Я наклонился к ежу. Центральная игла торчала из лба, длинная, сантиметра четыре, толще остальных, прозрачная, с лёгким голубоватым оттенком. Она вибрировала сильнее прочих, и у её основания трещина была шире, чем у соседних. Времени оставалось мало.

— Денисов, держи крепко. Не двигайся. На счёт три, — велел я.

— Понял, — Денисов сжал ежа.

Мужчина в пальто отступил к стене и прикрыл лицо шарфом.

— Раз. Два. Три.

Я ударил камертоном по центральной игле. Коротко, точно, под углом сорок пять градусов к основанию, с расчётом на то, чтобы вибрация пошла вниз, к Ядру, а не вверх, к кончику.

Раздался звук. Глубокий, низкий, басовитый гул, который пришёл из точки удара и прошёл через всего ежа, через каждый кристалл, каждую иглу, все они отозвались разом, одной протяжной чистой нотой. Ёж в руках Денисова вздрогнул, всем телом, от носа до задних лап и обмяк в ладонях Денисова. Кристаллы звякнули в последний раз, высоко и тонко, и звук оборвался.

Тишина.

Ёж лежал в ладонях Денисова и молчал. Иглы перестали вибрировать. Я наклонился ближе, кристаллы помутнели, потеряв прозрачность и стали матовыми. Это было нормально, после контрудара кристаллическая решётка перестраивалась, через сутки иглы снова станут прозрачными. Трещины у оснований побелели и затянулись тонкой плёнкой.

Я приложил палец к эфирной точке за ухом. Пульс Ядра ровный, спокойный, без вибрации. Частота нормальная. Резонанс снят.

— Готово, — сказал я.

Денисов разжал руки. Пальцы у него тряслись, на перчатках остались мелкие царапины от кристаллических игл.

Мужчина выступил из-за стены и посмотрел на ежа.

— Сёма? — позвал он.

Ёж шевельнулся. Развернулся из клубка, высунул маленький чёрный нос и чихнул. Из ноздрей вылетело крошечное облачко эфирной пыли, мужчина нервно засмеялся, облегчённым смехом, от которого у него задрожал подбородок.

— Живой! Сёмочка!

— Живой, — подтвердил я, снимая щиток. — Выписываю успокоительные капли для стабилизации Ядра, три раза в день, неделю. И уберите отпугиватель из квартиры. Навсегда. Стеклянный ёж дороже, чем мыши.

Мужчина кивал на каждое слово. Ксюша выписала рецепт, пробила чек, двойной тариф за экстренный приём, мужчина заплатил не торгуясь, даже не посмотрев на сумму, он бережно уложил Сёму обратно в контейнер, обкладывая ватой со всех сторон.

— Спасибо, доктор, — сказал он в дверях. — Вы волшебник.

— Я фамтех, — ответил я. — Волшебники берут дороже.

Колокольчик тренькнул. Дверь закрылась.

Я положил щиток на стол. Снял перчатки. Повернулся.

Ксюша сидела за стойкой с закрытым журналом. Денисов стоял у смотрового стола, сложив руки на груди. Саня поднялся из-за стойки и стоял в полный рост, с бинтом на голове.

Трое виноватых, пойманных на горячем, которых спас колокольчик и стеклянный ёж, и которые понимали, что второго колокольчика не будет.

— А теперь, — сказал я, и голос у меня стал тем самым, ровным, тихим, — вернёмся к нашему разговору. Ксюша, закрой журнал. Денисов, смотри мне в глаза. Саня…

Я посмотрел на бинт. На бурое пятно на макушке. На лицо Сани, которое выражало сложную смесь раскаяния, дерзости и надежды, что я не буду спрашивать.

— Кто тебя так? — спросил я.

Саня вздохнул. Глубоко, со свистом, как вздыхают люди, которые полчаса готовились к неприятному разговору и всё равно не готовы.

— Феликс, — сказал он.

— Феликс, — повторил я. Из стационара, как по заказу, донёсся скрипучий голос: «Провокатор получил по заслугам!» — и замолк.

Я посмотрел на Ксюшу. На Денисова. На Саню. Все трое смотрели на меня, и в их глазах читалась та специфическая комбинация вины и солидарности, которая бывает у людей, переживших вместе что-то серьёзное и поклявшихся не рассказывать.

— Что здесь произошло, пока меня не было? — снова спросил я.

Денисов сделал шаг вперёд. Выпрямился, расправил плечи — жест, который я уже узнавал, потому что видел его вчера утром на крыльце — и посмотрел мне в глаза.

— Михаил Алексеевич, — сказал он. — К нам приходила журналистка из «Вестника Синдиката». От Флаберовича. С диктофоном, с подставным пуделем и с вопросами про лицензии. Мы думаем, что у нас большие проблемы.

Глава 14

Я молчал. Денисов говорил, я слушал, стоя у стойки, каждое его слово ложилось как кирпич в стену, которую я мысленно выстраивал из фактов.