Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

Огурцов достал кисет. Скрутил самокрутку. Закурил.

— Серёж. — Я. — Хватит. — Хватит.

Это было последнее «хватит».

Я смотрел на ворота. Они стояли, повреждённые, как почти всё здесь. Через несколько лет их отреставрируют, они будут стоять ещё долго — дольше, чем я проживу в любой жизни.

Я подумал про Капустина. Про Рябова. Про Зуева с незаконченной фразой. Про Кулика с его ружьём. Про Безуглова с переставленными орудиями. Про Шукшина с двумястами девятнадцатью именами. Про Сереброва, который написал мне письмо заранее, потому что знал. Про Тарасова, который спросил «почему сейчас» и сказал «хорошо».

Тридцать два ближних.

В тетради — около шестисот.

Я вынул тетрадь из нагрудного кармана. Подержал. Убрал обратно.

Дёмин увидел.

— Она с тобой всегда. — Всегда. С лета сорок первого. — Что будешь с ней делать. — Не знаю. Малинин просил написать книгу. Жуков тоже. Может — начну отсюда. — Из тетради. — Из тетради. — Это хорошая основа. — Хорошая.

Огурцов сказал: — Тетрадь и будет книгой. Я уже говорил.

Дёмин посмотрел на него.

— Умный. — Деревенский. — Одно и то же.

Бережной чуть улыбнулся.

— Тогда — разъезжаемся?

Мы посмотрели друг на друга.

— Разъезжаемся, — сказал я. — Не навсегда. Дёмин напишет. Я отвечу. Встретимся. — Встретимся, — сказал Дёмин. — Встретимся, — сказал Бережной.

Огурцов не сказал — он просто кивнул. Это было то же самое.

Мы пожали руки. По-кругу. Потом разошлись к своим машинам.

Я обернулся один раз.

Бережной и Дёмин стояли, говорили о чём-то. Нормально — не «прощальный взгляд», просто два человека разговаривают.

Я не стал смотреть дольше. Сел в машину.

— Дубов. Обратно в штаб. — Так точно.

Машина тронулась.

Эпилог

Кубышево, Алтайский край. Лето тысяча девятьсот пятьдесят пятого года.

Изба стояла на краю деревни, у небольшой речки. Огурцов жил здесь с сорок шестого — вернулся в сентябре сорок пятого, как обещал, и остался. Работал в колхозе, потом бригадиром, потом ещё чем-то — он в письмах писал коротко.

Я приехал на рейсовом автобусе из районного центра. Автобус пыльный, дорога грунтовая, час трясло. Но я добрался.

Огурцов встретил у калитки. Постарел — конечно, постарел, десять лет прошло. Волосы седые почти полностью, морщины, руки задубевшие. Но — тот же. Та же стать, тот же взгляд, та же медленная речь.

— Серёж. — Сёма.

Мы пожали руки. Мы никогда особенно не обнимались — это было нашим.

— Как дорога. — Нормально. — Трясло. — Трясло. — Заходи.

Изба была обычная деревенская. Чистая, небольшая. На стене — фотография: Огурцов в форме, медаль «За отвагу» хорошо видна. Рядом — другая фотография, старая, видимо мать. На подоконнике — цветы в горшке.

Он поставил самовар. Мы сели.

— Как ты. — Работаю. Книгу дописываю. — Долго дописываешь. — Десять лет пишу. — Толстая. — Толстая. Тетрадь — основа, ты был прав.

Огурцов кивнул без удивления — как будто знал, что так и будет.

— Дёмин как. — Дёмин в Москве. Преподаёт в академии. Полина с ним, всё хорошо. — Бережной. — Бережной в Киеве, командует округом. Здоров. — Иваньковский. — Иваньковский — я получил от него письмо в прошлом году. Показал то, что обещал показать. — Что показал. — Блокнот. Он с сорок четвёртого вёл — не имена, а мысли. Про войну, про то, как держаться. Хотел, чтобы я прочитал. — Прочитал? — Прочитал. Хорошо написано. — Ему надо публиковать. — Я сказал. Он думает. — Пусть думает быстрее.

Чай пил горячий. Огурцов — крепкий, деревенский.

— Сёма. — Я. — Корова. — Корова — не та. Маруська умерла в пятьдесят первом. Ей много было. — Я помню. — Но — дочка жива. И дочкина дочка тоже. Я обещал корову — вот, есть корова.

Я смотрел на него.

— Ты всё равно считаешь, что обещание выполнено. — Выполнено. Корова дождалась. Что она сама умерла потом — это другое. — Это — твоя логика. — Это — правильная логика.

Я не спорил.

После чая мы вышли на крыльцо. Огурцов закурил — по-прежнему. Я не курил никогда, не начал и сейчас.

Вечер был тихий. Деревенский летний вечер — коровы идут с пастбища, птицы, где-то далеко гармонь. Речка блестит в закатном свете.

— Серёж. — Я. — Хорошо, что приехал. — Надо было раньше. — Раньше ты писал книгу. — Писал. — Вот и сейчас. Написал — приехал. Правильный порядок.

Он докурил. Бросил окурок.

— Серёж. — Я. — Я тебе что-то скажу. — Слушаю. — Я думал, что после войны — буду просто жить. Работа, деревня, корова. И так. — И как. — И так. Только — иначе. Я живу и думаю про тетрадь. Про тех, кто в ней. — Думаешь каждый день? — Почти. Не долго. Пять минут, может. Но — думаю. — Это нормально. — Нормально. Только — я думал, что пройдёт. Не прошло. — Не пройдёт. — Знаю. — Сёма. — Я. — Это не плохо. — Я знаю, что не плохо. Просто говорю.

Помолчали.

Корова где-то за сараем — я слышал её. Мычит, негромко.

— Сёма. — Я. — А ведь корова дождалась.

Огурцов посмотрел на меня. Потом — на речку.

— Дождалась. Я ж говорил.

Мы сидели на крыльце. Двое. Серёж и Сёма. Не офицер и старшина — просто двое, которые прошли одну дорогу.

Вечер становился темнее. Гармонь где-то замолчала. Корова замолчала тоже.

Стало тихо.

Такой тишины я не слышал, кажется, нигде. Ни в сорок пятом, ни после. Это была деревенская тишина — живая, наполненная, без войны.

Я сидел и думал ни о чём особенном. Это было хорошо.

— Серёж. — Я. — Ты завтра уезжаешь? — Послезавтра. Хочу один день побыть. — Хорошо. Я тебе покажу деревню. — Покажи. — Тут есть — интересно. — Верю.

Огурцов встал, потянулся.

— Идём спать. Завтра — рано встаём. — Рано — это в деревне во сколько. — В пять. — Это очень рано. — Это нормально.

Он пошёл к двери.

— Сёма. — Я. — Спокойной ночи. — Спокойной.

Он зашёл.

Я ещё немного посидел. Смотрел на речку, на вечернее небо, на тёмные