Два сплетенных венца - Рейчел Гиллиг

Он сжал уголь в пальцах. Сходство не было полным: на бумаге она выглядела слишком непринужденной, не скованной властью Девы, как в действительности. Но глаза он передал безошибочно: ясные и непроницаемые, холодные – и самую малость порочные.

Он выдрал портрет из альбома, смяв лист в кулаке.

– Мой отец глуп, если думает, что, сунув мне под нос дочерей Бландера, заставит меня выбрать жену. Занимать место Хаута и без того достаточно мучительно, чтобы усугублять это присутствием чужой женщины в моей жизни.

Когда Элм рассказал Филику, что король взвалил на него трон, целитель вздохнул так, как вздыхают прожившие многие лета, глядя на тех, кто едва начал их считать.

– Я знаю тебя достаточно хорошо, Элм, чтобы держать свое мнение при себе.

– Небольшое утешение.

– Но если ты позволишь старику высказаться еще раз, – произнес он, – я скажу, каким славным королем ты мог бы стать. Каким благословением был бы для тех из нас, кто все еще надеется увидеть лучшую долю для этого холодного, бесчувственного края.

У Элма защемило в груди. Он снова склонился над альбомом.

– Ты размяк, целитель.

Филик рассмеялся гулким ровным смехом.

– Размяк. И это не меняет ровным счетом ничего из сказанного.

Четверть часа спустя, оставшись в одиночестве, Элм уставился в пустоту, прокручивая слова Филика в голове. И вот тогда-то на него обрушилась вся ирония, вся горькая правда. Айони. Карта Девы. Хаут. Трон. Он мог освободиться и от навязанного брака, и от права наследника: Айони практически вручила ему ключ. Стоило лишь воспользоваться Картой Девы – и Хаут исцелится. Линия наследования вернется в прежнее русло, и Элм сможет вернуть себе свою жизнь.

Но такая свобода имела свою цену. Страшную, жестокую цену. И ярость Хаута, если бы он исцелился, была бы тьмой, сравнимой лишь с пятисотлетним чудищем, которое изувечило его.

Элм не мог рисковать пробуждением брата, так что оставался один – совершенно отвратительный – вариант: он, принц Ринэлм Роуэн, должен будет жениться и стать новым королем Бландера.

Шорох ткани и тихое покашливание вырвали его из раздумий. Он резко поднял взгляд. Перед ним стояла Мэрибет Ларч[11], дочь Оде Ларча, чье поместье снабжало Бландер большей частью зерна. Пальцы ее робко скользили вдоль ближайшей полки.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, – сказала она. – Я не хотела вас беспокоить.

Элм захлопнул альбом и изобразил на лице безучастную улыбку. Его беспокойство было именно тем, чего она добивалась. По положению ее ног и выжидающему блеску в глазах он догадался, что она стоит здесь уже некоторое время.

Он не поднялся, не поклонился, не протянул ей руки – что было грубо и вовсе не подобало будущему королю. Но он так удобно устроился в этом глубоком кресле, а она вторглась в редкий миг мирного уединения.

– Мисс Ларч, – произнес он. – Вы заблудились?

Она не заблудилась. Едва уловимая улыбка, застывшая на накрашенных губах, давала это понять предельно ясно.

– Вы обладаете множеством талантов, принц, – заметила она, не ответив на его вопрос и метнувшись взглядом к альбому у него на коленях. – Что вы рисуете?

– Ничего. – Элм видел Мэрибет при дворе, знал ее отца и ее братьев. Она была хорошенькой, высокой, с приветливым лицом и густыми каштановыми волосами, которые обычно заплетала в корону. Но сейчас ее волосы были распущены по плечам. – Я жду вдохновения.

Мэрибет склонилась, чтобы разглядеть нижнюю полку, и в вырезе ее платья мелькнули округлые холмики груди.

– Вы рисуете с натуры или по памяти?

Запах вина. Жар камина. Очертание губ Айони, когда она приоткрыла их, ее глаза: ясные, проницательные, устремленные только на него.

– По памяти, – тихо ответил Элм, проводя большим пальцем по сжатому в кулаке портрету. – А что? Вы предлагаете мне позировать, мисс Ларч?

Она улыбнулась, заправив непослушную прядь за ухо, и шагнула ближе. Но алый румянец на ее щеках и то, как она опустила взгляд долу, выдали ее с головой: она нервничала. Заняв кресло, которое недавно освободил Уиллоу, она плавно опустилась на сиденье. Не встречаясь глазами с Элмом, она медленно потянула подол платья вверх по ноге почти до колена, обнажив гладкую оливковую кожу. Чулок на ней не было.

– Если вы захотите нарисовать меня, принц Ринэлм, я буду счастлива вам угодить.

Элм еще глубже вжался в кресло. Он достаточно знал о жизни при дворе, чтобы понять, что ему предлагают – это было знакомо, словно книга, перечитанная множество раз. Именно поэтому он с семнадцати лет пил предохраняющий настой.

Они были одни, и навряд ли их могли бы прервать. В кровати не было нужды, но, если бы дама изъявила желание, – в замке хватало пустых покоев, лишь бы это была не его собственная постель. Если бы она не была готова, он помог бы ей возбудиться, прежде чем позволил бы коснуться себя, и даже тогда он не допустил бы, чтобы она снимала с него одежду: он предпочитал раздеваться сам. А то и вовсе остался бы одетым, лишь ослабив пояс да приспустив штаны: так он чувствовал себя куда безопаснее.

Он прижался бы губами к ее уху, шепотом выспрашивая, что она любит. Она бы стеснялась ответить – а может, и нет, – но избегала бы его взгляда. Он дарил бы ей удовольствие пальцами или ртом, быть может, отдался бы ей без остатка, трудясь над ее телом, пока она не достигнет освобождения, сам находя свою развязку где-то по пути или вовсе не находя ее, все время чувствуя, что за приливом страсти, за волной напряженного растущего возбуждения ждет пустота. Одиночество.

После, несмотря на пустоту, грызущую нутро, Элм помог бы ей одеться. У нее пылали бы щеки, а губы распухли бы от поцелуев, и лишь тогда она наконец встретила бы его взгляд. Когда Элм был моложе, ему чудилось, что именно в такие мгновения женщины видели его: не принца, не Ринэлма, а просто Элма. Элма, которому хотелось, чтобы его любили, чтобы его замечали. Вздорного, немногословного Элма.

Но теперь он знал правду – и его унижало осознание того, что он когда-то верил, будто женщины, с которыми он делил ложе, видели его настоящего. Это было не так – в основном потому, что он не позволял этому случиться. В этих женщинах он пытался отыскать самого себя, тогда как на самом деле он лишь хотел, чтобы кто-нибудь посмотрел на него и