Академист - Илья Городчиков

устроился на полу, скрестив ноги. Получилось глупо и неудобно. Медитацией я в прошлой жизни не занимался, если не считать тех минут в кабинете, когда хотелось уволить сразу двенадцать человек, но приходилось сначала досчитать до десяти.

Огонь я знал, плохо и рывками мог им пользоваться, но знал. С воздухом сложнее, зато всё чаще чувствовал средой, а не стихией. Но что за синий огонь? После кабинета Лебедева он больше не был далёким отблеском. Я помнил его. Помнил температуру, цвет, пустоту, страшную силу. Помнил ощущение, что он не просто горит, а выжигает само право вещи оставаться прежней. Не обычная стихия. Не просто пламя.

Только боль в груди, зуд в ладонях, тяжесть в голове и злость. Много злости. На Лебедева. На себя. На Академию. На то, что снова оказался не игроком, а предметом на столе. Злость мешала. Обычный огонь на неё отзывался охотно, но синий — нет. Он лежал глубже. Ему, казалось, было всё равно, злюсь я или боюсь.

Дыхание стало ровнее. Камера, холод, решётка, голем, боль — всё отступило чуть дальше. Внутри появились обычные огненные нити. Красные, тёплые, резкие. Рядом — более широкое ощущение воздуха, как движение вокруг невидимого центра. Я опустился ниже, туда, где раньше старался не смотреть.

Там было темно, и в этой темноте медленно мерцал синий свет. Скорее крошечная трещина в чём-то большом и закрытом. Я осторожно потянулся к ней. Свет не отозвался. Тогда я перестал тянуть и просто стал рядом. Мысленно. Терпеливо. Насколько мог.

Не знаю, сколько прошло времени. Потом на ладони стало холодно. Я открыл глаза. На коже горело голубое пламя.

Небольшое. Тихое. Оно лизало пальцы тонкими язычками, не причиняя боли. Цвет был не таким яростным, как в кабинете Лебедева. Скорее глубоким, плотным, с белым краем у основания. Я чувствовал его температуру, но оно не жгло меня. Камера в его свете стала иной: прутья решётки почернели, руны на стенах проявились ярче, а воздух вокруг ладони чуть дрожал.

— Вот ты какой, — прошептал я.

Пламя шевельнулось. Обычный огонь хотел вверх, хотел жрать, хотел расширяться. Синий не хотел. Он просто был. Холодный в основе, невозможный по температуре, плотный, как мысль, которую нельзя додумать до конца.

Потом руны камеры вспыхнули. Сначала на полу. Потом на стенах. Затем тонкие линии пробежали по решётке, и весь каземат ответил низким гудением. Пламя на ладони вздрогнуло. Я попытался удержать, но синий свет словно придавили сверху невидимой плитой. В груди что-то кольнуло, пальцы онемели. Пламя моментально погасло.

— Понял, — сказал я тихо. — Без внешней помощи не выйдет.

Дом Гладковых

Гладковы привыкли к гостям. К купцам, чиновникам, военным, иностранцам, просителям, благотворителям, артистам, поставщикам, врачам и людям, которые приходили с таким видом, будто их дело не терпит ни минуты, а потом полчаса путались в собственных бумагах. Но Ольговы не приходили просто так. Тем более молодая женщина из старой ветви, чьё имя в московском обществе и без того произносили осторожнее, чем положено для простой академической архивариусши.

Карета остановилась у бокового входа, что само по себе было знаком. Варвара не хотела парадного шума, но и не скрывалась как проситель. Слуги встретили её со всей положенной вежливостью. Поклон, приглашение, снятый плащ, вопрос о чае, немедленная передача имени наверх.

Она была одета скромно, почти академически: тёмное платье, высокий ворот, тонкие перчатки, волосы убраны строго. Но ткань, посадка, едва заметная вышивка на манжетах и то, как слуги сами выпрямлялись в её присутствии, выдавали больше любых украшений. Кольцо на пальце, как всегда, было развёрнуто камнем к ладони.

Наталья вышла к ней первой.

— Варвара Андреевна, — сказала она, не скрывая удивления. — Не ожидала увидеть вас у нас.

— Я бы предпочла не приходить, Наталья Сергеевна.

— Значит, дело неприятное.

— Да.

Через несколько минут Варвару принял старый Гладков.

Он не стал устраивать встречу в большом кабинете. Вместо этого велел подать чай в малый зимний сад — застеклённое помещение при внутреннем дворе, где среди лимонных деревьев, китайских карликовых сосен и тёплого влажного воздуха можно было говорить тише, чем в кабинете, и слышать больше, чем в гостиной.

Старик сидел в кресле у круглого стола. Болезнь давно иссушила его тело, но глаза оставались ясными. Наталья стояла рядом, не садясь, пока дед не сделал ей короткий знак.

— Варвара Андреевна, — произнёс глава дома Гладковых. — Ваше появление — честь для нашего дома. И, полагаю, проблема для чьего-то другого.

— Возможно, и для вашего тоже.

— Тогда начнём с чая. Плохие новости лучше входят в дом, когда их хотя бы встретили прилично.

Слуга разлил редчайший китайский чай и исчез так бесшумно, как умели исчезать только в домах, где секреты ценились не меньше серебра. Гладков немного помолчал, глядя на гостью.

— Простите старику прямоту. Почему Ольгова служит в архиве Академии на должности, которая по весу не соответствует её фамилии?

Наталья бросила на деда быстрый взгляд. Вопрос был слишком личным для начала беседы, но старый Гладков прожил достаточно, чтобы иногда позволять себе такую роскошь.

Варвара не смутилась:

— У каждого человека есть своё дело. Не всем нужно сидеть по дорогим ресторанам и каретам из золота. Но сейчас не об этом. Я пришла из-за Михаила Читалова.

— Что с ним?

Варвара повернулась к ней.

— Его задержали. После инцидента в кабинете профессора Лебедева Совет счёл его слишком опасным элементом. Сейчас он, вероятнее всего, находится во внутренних казематах Академии под контурным удержанием.

Чашка в пальцах Натальи звякнула о блюдце.

— В казематах?

— Да.

— Он ранен?

— Данных нет. После выброса его перевели под охрану. Официально — ради безопасности студентов и самой Академии. Неофициально — потому что результаты, представленные Совету, неполны и, возможно, поддельны.

Гладков перестал улыбаться.

— Поддельны кем?

— Я не могу доказать. Пока.

— Но можете предположить.

— Могу. И это предположение приведёт меня к людям, которым мой род пока не готов открыто бросать вызов.

Старый Гладков медленно поставил чашку.

— Расскажите то, что можете.

Варвара сложила руки на коленях.

— Сила Михаила Алексеевича имеет не обычное происхождение. В Академии это знают или, по крайней мере, подозревают. Его отец незадолго до смерти подал запрос именно в этот раздел. Теперь Михаила обвиняют в неспособности контролировать магию, но есть признаки, что выброс был спровоцирован внешним артефактом.

— Лебедев, — тихо сказала Наталья.

Варвара не подтвердила и не опровергла. Старый Гладков смотрел на неё долго, затем вздохнул, легко постучав по подлокотнику кресла.

— Гладковы не лезут в дела Академии. Никогда. Это не купеческая контора и не министерский подряд, где можно