Академист - Илья Городчиков

— Я знаю.

— Тогда вы понимаете, о чём просите.

— Да.

Наталья резко повернулась к деду.

— Он спас меня.

— Знаю.

— Трижды за сутки, дедушка. Если бы он не бросился на нашу защиту, то я бы сейчас здесь не сидела.

— Я помню, Наташа.

— Тогда мы должны помочь.

Старик прикрыл глаза.

— Должны — плохое слово в политике. Ты достаточно умна, Наталья, чтобы понимать цену таких действий с нашей стороны.

— Это долг жизни. — Наталья в одно мгновение стала страшно серьёзной. — Мы должны его вернуть.

Наталья не опустила взгляда. Старый Гладков вздохнул.

— Варвара Андреевна, что вам нужно от нас?

— Пока нужно организовать давление. Официальный запрос о местонахождении Михаила Читалова от дома Гладковых как его деловых партнёров и свидетелей его заслуг перед вашей семьёй. Параллельно — письмо в Тайную полицию, не через обычную канцелярию, а лично Сомову. Контакты с ним у вас есть — это я знаю. А он знает Михаила, так что просто так делу не даст пропасть. Если Академия поймёт, что исчезновение Читалова заметили сразу три стороны, держать его в тишине будет сложнее.

— А ваш род?

— Ольговичи пока не вступают в игру. Я не имею достаточного влияния в семье, чтобы направить ресурсы на это.

— Значит, играть будем вежливо. — Гладков кивнул, поднял руку, и у двери сразу появился слуга. — Писаря. Старшего поверенного. Срочно.

Екатерина Читалова

Екатерина закончила работу поздно. Позднее, чем собиралась. Сначала задержался поставщик муки, потом управляющий цехом прислал расчёты, где цифры не сходились на неприятную сумму, потом пришлось проверять новые заказы на газировку, потом повар сообщил, что один из молодых помощников испортил партию грибной основы для концентратов, и Пётр Иванович Звёздин собирается либо учить его ремеслу, либо закопать в мешке соли. С этим тоже пришлось разбираться, потому что шеф, добрейший человек с лицом мясника из кошмара, в такие минуты становился опасно убедительным.

К моменту, когда Екатерина вышла из ресторана, стрелки часов уже перевалили далеко за обычное время. Она только на улице вспомнила, что не сказала Сергею точный час. Это было глупо. После всего случившегося — совсем глупо.

Но день оказался длинным, Михаил был в Академии, Носов занимался какими-то своими делами, а у входа обычно дежурил один из людей охраны. Сегодня у двери тоже стоял человек. Правда, новый. Екатерина помнила лица почти всех, кого Носов поставил к ресторану, а этого видела, кажется, впервые.

Он поклонился:

— Сергей задерживается, Екатерина Алексеевна. Просил подождать несколько минут.

— Вы от Степана Кузьмича?

— Так точно.

Екатерина посмотрела на него внимательнее. Молодой, крепкий, пальто простое, шапка низко надвинута, руки в перчатках. Ничего странного. Именно это и было странным. Люди Носова не выглядели одинаково, но в них почти всегда чувствовалась особая собранность. Этот держался правильно, но пусто. Как актёр, выучивший позу.

— Как ваша фамилия? — спросила она.

— Мельников.

Она не знала Мельникова. Осенняя прохлада вдруг стала резче.

— Я подожду внутри, — сказала Екатерина.

— Сергей просил на улице. Машина вот-вот…

Она уже повернулась к двери ресторана. В этот момент у тротуара резко остановился автомобиль. Дверца распахнулась. Екатерина успела только вдохнуть, чтобы крикнуть.

Молодой «охранник» схватил её за плечо. Из машины выскочил второй человек, зажал ей рот ладонью с резким химическим запахом. Она ударила каблуком по ноге первому, локтем — назад, попала кому-то в скулу и услышала короткое злое ругательство. Почти вырвалась. Почти.

Третий вывернул ей руку. Боль вспыхнула от плеча до пальцев. Екатерина попыталась укусить ладонь у рта, но запах стал сильнее, голова поплыла. Мир не исчез сразу. Он начал рваться кусками: свет фонаря, испуганное лицо официанта за стеклом, чёрный бок автомобиля, чья-то перчатка, стук каблука по мостовой.

Её грубо затолкнули внутрь, дверца громко хлопнула, и машина рванулась с места, скрипя шинами по брусчатке.

Глава 17

Я медленно обошёл камеру, держась на расстоянии от решётки. Кровать прикручена к полу, лавка тоже, кувшин глиняный, толстый, без острых краёв, кружка металлическая, потерявшая уже всю эмаль, но такая тупая и тяжёлая, что из неё ничего не сделаешь даже при большом желании. Вентиляционная щель под потолком слишком узкая даже для руки ребёнка, зато воздух через неё шёл ровно, значит, где-то выше была общая шахта, которую активно обслуживали. Пыли почти не осталось, мусора нет, стены вычищены, камни подогнаны плотно. Никакой человеческой ошибки, никакой забытой ложки, крючка, плохо закреплённого прута или щели, куда можно было бы сунуть обломок. Академия точно подготовила клетку так, чтобы внутри можно было содержать не самого слабого мага.

С трудом я присел у стены и провёл пальцами над рунными линиями пола, не касаясь. Контур не давил постоянно, иначе я бы не смог вызвать синий отклик даже на пару секунд. Значит, камера работала иначе: ждала всплеска, считывала намерение, реагировала на направленную силу. Почему надо мной уже сейчас не расправились? Совет кого-то ждёт? Неясно. Однако сомневаюсь, что Лебедев сможет оставить у себя эксклюзивную возможность единолично надо мной властвовать. Значит, кто-то либо расширил решение Совета, либо воспользовался лазейкой между словами «наблюдение», «безопасность» и «изоляция». А если Академия умела так ловко превращать одно в другое, то мои шансы на честное разбирательство падали быстрее, чем уважение к местному праву.

Я отломил крошечный кусок штукатурки и бросил к решётке. Камешек ударился о прут и упал. Никакой реакции. Второй я кинул сильнее — тот отскочил в коридор, и руны даже не дрогнули. Предметы система пропускала. Тогда я попробовал воздух. В паре сантиметров от металла линии вспыхнули жёлтым, поток развалился, а по пальцам прошёл слабый укол, не разряд, а предупреждение. Я повторил ещё тише, осторожнее и получил тот же ответ, только слабее. Значит, защита реагировала не на сам воздух, иначе вентиляция давно держала бы клетку в тревоге. Она ловила магическое намерение.

Огонь дал более неприятный результат. Я зажёг на пальце маленькую красную искру, не атаку, не вспышку, просто точку нагрева, и приблизил её к пруту, не касаясь. Металл чуть потемнел, но руны мгновенно перестроились: одна линия ушла в сторону, вторая вспыхнула холодным белым, третья потянула тепло из искры, как сухая земля тянет воду. Огонь не погас сразу, но начал худеть, тускнеть, терять форму, словно камера не просто блокировала силу, а пробовала её на вкус, записывая, как именно я действую. Я убрал руку и невольно усмехнулся: меня посадили не в камеру.