"Л" значит Лили. Часть II - otium

— Да, ты права. Я и впрямь... не подумал, — наконец произнес он. — Но когда горишь заживо, Лили, как-то без разницы, чем тебя приложили — предназначенным для этого Адским пламенем или не предназначенным Инсендио.

На его щеке блеснула влагой первая дождевая капля.

Глава 9

В тот день они, конечно, помирились — пока ловили еще двух камнеедок, пока мокли под дождем, пока пили чай и согревались у нее дома... Потом Северус ушел искать по другим питомникам тот шип с драконьего хвоста, который так и не смог купить у Ангуса Макфасти, а Лили снова села за работу. Но никак не могла избавиться от неприятного привкуса во рту: словно слишком близко подошла к той маггловской дороге, надышалась выхлопными газами, и теперь эта едкая металлическая гарь прилипла к языку — ни выплюнуть, ни проглотить.

Чтобы отвлечься, она взялась за воспоминания Амброзиуса Хромого. И сразу же столкнулась с первыми трудностями: как оказалось, там все говорили на каких-то кошмарных диалектах, глотая и перевирая звуки, и это не считая непонятных выражений и устаревших слов, половина из которых была на латыни. Все равно что смотреть немое кино — с той только разницей, что актеры играли хуже, декорации казались убогими, и никаких тебе интертитров.

Она попыталась найти тот период, который стыдливо замалчивали биографы — интересно, что за услугу Амброзиус оказал Совету волшебников? — но и тут ее ждало разочарование. Ни побежденных врагов, ни эффектных сражений с драконами и инферналами, ни завораживающих погонь и полетов на гиппогрифах, а только бесконечное сидение за бумагами в тесной хижине, полной реторт и горшков с ингредиентами. Время от времени он откладывал перо и выбирался наружу — стоял на пороге, опираясь на палку для ходьбы, и смотрел на небо; потом наклонялся, пересыпал из ладони в ладонь горсть земли и наконец снова возвращался в хижину, к закопченным стенам и кипящим котлам, и садился записывать итоги гадания.

Лили сделала себе пометку обязательно внести это в формулу; странно, но ни один источник не упоминал его увлечения геомантией — как, впрочем, не упоминал и его помощников: худого благообразного старика и белокурую девушку лет двадцати. К старику он обращался довольно часто, называя его «Дамьен», а вот девушку подчеркнуто не замечал и даже не глядел в ее сторону. Отводил глаза, когда она заходила в хижину, и даже как-то раз отвернулся — она нарезала ингредиенты и о чем-то его спросила... Он не ответил, только молча дернул плечом, и с тех пор девушка стала реже появляться в хижине — а старик, наоборот, все чаще и чаще, и наконец стал приходить почти каждый день. Лили так и не поняла, чем именно тот занимался — видимо, экспериментировал с образцами крови или чем-то очень похожим: добавлял в них разные порошки, жидкости и вязкие пасты и даже смешивал одну кровь с другой, а дальше проверял результат диагностическими чарами и иногда морщил лоб и теребил бороду, а иногда раздувался и сиял, как начищенный галлеон.

Так продолжалось несколько месяцев, а затем у них что-то случилось. Лили поняла это сразу, когда вместо старика в хижину вошла девушка и с порога начала что-то тараторить, заламывая руки и умоляюще глядя на Амброзиуса — и тот побледнел, отшвырнул гусиное перо и потянулся к стоявшей в углу метле.

Потом они долго куда-то летели под светом яркой, полной луны; наконец впереди показалось море, и они начали снижаться — нырнули к белым скалам, отбрасывающим на берег длинные иззубренные тени. Девушка спрыгнула с метлы еще до того, как они успели сесть, а потом убежала вперед и ждала своего спутника у входа в пещеру, пока тот, стиснув зубы, ковылял к ней по скользким камням.

Внутри было темно, но они почему-то не стали зажигать Люмос, а пробирались по узкому проходу на ощупь. Потом впереди забрезжил свет, и свод пещеры ушел вверх — открылось огромное пространство в рыжих огоньках свеч, и в самом центре, в круге, выложенном из пестрой гальки, стоял тот благообразный старик, а перед ним — темноволосый мальчик... нет, скорее, подросток лет тринадцати или четырнадцати, в серой хламиде до пят и черном плаще с капюшоном.

В руках у подростка был щербатый оловянный кубок.

Амброзиус молча вскинул палочку — мелькнула красная вспышка, и старик повалился на пол, но подросток успел поднести к губам кубок и сделать глоток... отрешенное лицо, стеклянные неживые глаза — о Господи, это Империус! — и по пещере раскатился крик, девушка со всех ног бросилась к ним — но поздно, слишком поздно...

Пока она хлопотала над жертвой, ее спутник привел старика в чувство — видимо, собирался расспросить об отраве, но тот только рассмеялся хриплым каркающим смехом и сказал, что они идиоты, а он просто делал свое дело. Он произнес это так отчетливо, что Лили ясно слышала каждое слово, но Амброзиус нахмурился и влепил ему оплеуху — и тут в пещеру ворвались другие люди, с факелами и палочками наперевес. Впереди всех была высокая женщина в черном плаще — она оттолкнула девушку, падая на колени перед бездыханным подростком...

Вот только тот оказался жив — закрытые глаза распахнулись, он закашлялся и выгнулся дугой, а потом Амброзиуса вывели из пещеры, и пузатый бородач — кажется, предводитель тех волшебников — долго и многословно его благодарил, а он только кривился в недовольной гримасе, бурчал что-то односложное и отворачивался.

А дальше перед глазами все замелькало, как будто воспоминания пустились вскачь — или их решил ускорить думосбор, или сам Амброзиус запомнил происходящее только обрывками: снова хижина, и девушка у котла — тихая, заплаканная, с забранными наверх светлыми волосами, шмыгает носом и помешивает булькающее варево... Вот она уходит, прижимая к груди глиняный кувшинчик с зельем, и Амброзиус остается один; вот он спит, ест какой-то суп, вот стоит на пороге хижины, подставляя худое смуглое лицо первым утренним лучам — глаза закрыты, на впалых щеках пятна солнечного света... Вот на утоптанную землю перед ним садится филин, протягивает ему свернутый в трубочку пергамент, Амброзиус ломает печать...

...и все остановилось и замерло — точно в старой киноленте кончилась пленка.

Потом он был в каком-то городе, говорил с какими-то людьми — все смазанное, тусклое, нечеткое, и вместо лиц лишь бледные размытые пятна; потом вернулся в хижину и долго сидел за