Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

— Остановим при всех, — сказал Гольдман тихо и раскрыл каталог.

Он листнул до раздела молодняка, провёл пальцем по служебной плашке внизу страницы, и палец его остановился. Я проследил. В графе «Осмотрено. Одобрено экспертной комиссией» стояла подпись, размашистая, старомодная, с твёрдым нажимом: «В. К. Дронов», с этим его знаменитым архаичным ером, про который в моей прошлой жизни ходили анекдоты по всем кафедрам.

Разнос молодняка при таком каталоге бил прямо по подписи. По легенде Синдиката, по шестидесятилетнему светилу, лично и публично, при Мордвинове, который эту легенду нынче «бережёт».

Я поднял глаза на Гольдмана, ожидая отбоя.

Гольдман смотрел на подпись, и глаза его сужались, по-охотничьи.

— Тем лучше, — сказал он. — Запомнят все.

Торги открылись бодро, аукционист работал голосом дорогого конферансье, и первые лоты ушли под аппетитный стук молотка. А потом на помост выкатили витрину с щенками цербера, лот двенадцать, гордость каталога.

Ставки взлетели с первых секунд. Табло замелькало, помощники у телефонов зашевелились, цена перевалила стартовую вдвое и продолжала карабкаться, и в этот момент из первого ряда поднялся Гольдман.

— Минуту внимания, — сказал он негромко.

Он умел говорить негромко так, что молоток завис в воздухе. Зал повернулся.

— Прежде чем уважаемое собрание продолжит, — Гольдман поправил манжету, — я хотел бы предоставить слово моему эксперту. Это займёт пять минут и, полагаю, сэкономит присутствующим существенно больше. Михаил Алексеевич, прошу.

И я вышел к помосту, спиной чувствуя, как сходятся на мне взгляды всего зала, от первых рядов до ложи.

Кричать я не собирался. Крик на таких площадках не работает, здесь работает скука, и я говорил скучно, по-семинарски.

— Добрый вечер. Прошу распорядителя открыть витрину, осмотр займёт три минуты и не побеспокоит животных… Благодарю. Итак, смотрите на руки.

Я взял первого щенка, и дальше зал следил за самой недраматичной картиной в мире, человек в вечернем костюме неторопливо прощупывает щенка, комментируя вслух, по-анатомически сухо.

— Вот линия основного канала, прошу заметить реакцию, здоровый канал отзывается волной, этот, как видите, отзывается дрожью, слышите, как зверь вздрагивает на ровном месте? Это вовсе не стресс. Теперь про глянец. Обратите внимание, шерсть блестит равномерно, по всей длине, тогда как блеск здорового животного ложится жиром, прямо от холки и не отражает свет ламп. Далее третий признак, реакция зрачка на нагрузку, даю лапе усилие, зрачок обязан дрогнуть, у здорового молодняка вегетатика живая, здесь стоит стеклом, потому что рецепторы залиты стимулятором. Даже не отреагировал на мои касания.

Я сделал паузу и оглядел всех. Эффект был произведен что надо.

— Что всё это означает в деньгах, — я вернул щенка в витрину и обвёл зал взглядом. — Стимулятор-полировка держит парадный вид около трёх месяцев. Дальше он выходит из организма и открывает то, что маскировал, а это микротрещины эфирных каналов. У этого лота они множественные. Трещины каналов у молодняка не срастаются. Через полгода покупатель получит инвалида по эфирной части, пожизненно, без вариантов лечения. И это не особенность одного щенка, я осмотрел четыре лота линии. Это технология сбыта.

Зал молчал, а потом по нарастающей загудел, гулом, в котором смешиваются возмущение и подсчёт собственных уже сделанных ставок.

Распорядитель гильдии вылетел к помосту, багровый, забыв про светский регистр.

— Да кто вы вообще такой⁈ — голос его сорвался на весь зал. — Весь молодняк прошёл экспертную комиссию! Здесь подпись академика Дронова, вы понимаете, чья это подпись⁈ Вы ставите под сомнение…

Он осёкся сам. Потому что зал уже не смотрел на него. Зал, весь, рядами, поворачивался к дальнему креслу у колонны, в котором сидел сухой старик в костюме.

Дронов поднялся.

Он шёл к помосту долго, не торопясь, и зал расступался перед ним и замолкал полоса за полосой. У витрины он остановился, смерил взглядом меня, распорядителя, щенков.

— Сканер, — сказал он в пространство, и сканер ему принесли бегом.

Старик работал долго. По-своему, по-дроновски, как на моей памяти он работал всегда, полная петля диагностики, без сокращений, канал за каналом, с перепроверкой.

Зал стоял. Аукционист забыл про молоток. Я смотрел на руки, которые держали датчик всё так же твёрдо, и ловил себя на студенческом желании не мешать.

Дронов выключил сканер. Постоял над витриной. И медленно, тяжело кивнул.

— Молодой человек прав, — голос его прозвучал негромко, но услышан был в последнем ряду. — Множественные микроповреждения эфирных каналов, маскированные стимулятором. У всех четырёх осмотренных особей. — Пауза. Следующие слова он произнёс раздельно, вбивая каждое — Анализы, представленные мне гильдией на подпись, этой картине не соответствуют. Ни один из них.

Он повернулся к распорядителю, и вот тут я впервые увидел, как выглядит ярость человека, которому терять нечего, кроме имени, а имя только что попытались украсть.

— Мою подпись, — сказал Дронов, — поставили под фальсификацией. Эта подпись означала, что звери здоровы. Я снимаю её. Публично. И я разберусь, чьи это анализы, обещаю это всем присутствующим и особенно тщательно.

Дальше собрание превратилось в разбирательство. Аукционист объявил снятие всей линии молодняка с торгов, распорядителя увели под локотки его же коллеги, публика гудела и требовала пересмотра прошлых сделок, кто-то у телефонов уже диктовал юристам.

Из третьего ряда поднялась Ирэна Львовна Штерн и голосом, поставленным на выводках, объявила, что её питомник замораживает все действующие контракты с гильдией и требует независимого переосмотра пары, купленной весной, «вот этим молодым специалистом, раз уж он здесь».

Молодой специалист сдержанно поклонился и мысленно внёс в календарь ещё один выезд. Гильдия тёмного ромба, ещё утром рассчитывавшая тихо сбыть товар до слухов, была казнена при полном зале, за четверть часа, моими руками и подписью Дронова, под негромкое слово Гольдмана.

Я поднял глаза на ложу.

Мордвинов сидел, откинувшись, смотрел на всё это с выражением глубочайшего эстетического удовлетворения и лично мне, беззвучно аплодировал. Распродажа имущества после такого скандала прошла в темпе, который аукционист даже не пытался притормаживать, публика хотела домой, к юристам и телефонам.

После снятия линии молодняка устроители объявили перерыв, и основной зал загудел вполголоса, разбившись на кружки: скандал требовалось переварить, пересказать и оценить в деньгах.

Я в этом не участвовал. У меня в другом конце здания второй час работал Денисов, и я пошёл его проведать.

Торги оборудованием шли в малом зале, и он был другой планетой. Меньше, темнее, без бархата и струнных: ряды складных стульев, помост с одиноким молотком, техника вдоль стен под простыми ярлыками.

Публики набралось десятка три, и та была моя: халаты в душе, пиджаки по случаю, лица людей, пришедших считать. Пахло здесь смазкой и деньгами малых форм, и после верхнего бархата я вдохнул