Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

— Господин Гольдман ждёт, Михаил Алексеевич.

Повёл он меня через основной зал, но не к сцене. У дальней стены, за ложей, обнаружилась дверь, которую я за весь вечер не заметил, в тон панелям, без таблички, и у двери стоял пост, двое, стол, знакомые матовые боксы.

— Правила закрытого показа, — сказал серый. — Телефон просим сдать снова.

Я посмотрел на бокс. Телефон лежал у меня в ладони недолго, и за это время я успел узнать, что клиника прошла по краю. Сдавать его второй раз за день мне активно не хотелось, но я сдал, потому что выбора не предлагали и про себя отметил, эта привычка здешних мест, отрезать человека от его жизни на входе, нравилась мне всё меньше с каждым боксом.

Дверь открыли изнутри.

Закрытый зал не имел ничего общего с бархатной парадностью основного.

Он был меньше, глуше и дороже, и дороговизна тут работала не на глаз, а на тишину, стены в тёмных панелях глотали звук, шаги вязли в ковре, свет лежал точными пятнами. Публики набралось человек пятнадцать, и это были уже не «влиятельные персоны» фуршета. Это были кошельки вечера, самые крупные, каждый со своей парой охраны у стен, и среди этих пятнадцати я с порога увидел двоих знакомых, Мордвинова, вольготно устроившегося в кресле с бокалом, и Дронова, сидевшего очень прямо, расположив руки на подлокотники.

Гольдман возник рядом без прелюдий.

— Михаил. Хорошо, что быстро, — он не извинился за «срочно» и не собирался. — Мне нужны ваши глаза.

— На что смотрим?

— Лот один, — сказал Гольдман. — Единственный лот этого зала.

И я посмотрел в центр.

Там, в перекрестье световых пятен, стоял прозрачный вольер, просторный, метров пять на пять, и воздух над ним едва заметно плотнел. Эфирный купол. Я потянулся каналом, привычно, на автомате, и упёрся.

Наглухо. Эмпатия вошла в купол и умерла в нём, как умирает звук в бетонной стене. Ни фона, ни эмоции, ни искры, ноль, какого не бывает даже у спящих.

Пятнадцать кошельков зала смотрели туда же, куда и я, и смотрели по-разному, кто с алчным прищуром оценщика, кто с азартом коллекционера, а один, я заметил, с плохо спрятанной опаской, отодвинувшись в кресле на лишние сантиметры, на которое меня усадили по правую руку от Гольдмана. Зверь в вольере производил это раздвоение на всех без исключения.

Впервые за очень долгое время мне предстояло работать голыми глазами.

Я встал с кресла, подошёл ближе, на положенные пять шагов, и стал смотреть.

В вольере стояла самка. Четыре лапы, размер крупной рыси, и на этом сходство с рысью, да и со всей моей картотекой, заканчивалось. Пропорции были неуловимо не те, конечности длиннее положенного на пару градусов изящества, суставы при переступании гнулись с лишней степенью свободы, как гнутся они у существ, которым скелет проектировали под другие скорости. Шея длинновата. Хвост длинный, гибкий, работал балансиром при каждом шаге.

Покрова не было. Ни шерсти, ни чешуи, ни перьев, гладкая кожа, и по коже шёл глубокий муаровый отлив, перламутр, опущенный в тёмную воду. Цвет не стоял на месте. Он жил, перетекал при каждом движении, от графита к бутылочной зелени, от зелени к лиловому, и глаз против воли следил за этим переливом, теряя за ним всё остальное.

Морда гладкая, почти без мимических мышц. И глаза, сплошные, тёмные, без зрачка, без белка, два матовых камня, по которым нельзя прочитать ни направления взгляда, ни состояния. За всё время, что я стоял, зверь не издал ни звука.

Она была красива. Красива на той грани, за которой красота перестаёт успокаивать, смотришь и не можешь решить, восхищаться или сделать шаг назад.

Я раскрыл каталог. Страница на весь лист, одна.

«Лот 1. Самка. Возраст: оценочно 3 года. Происхождение: не разглашается. Вид:»

После слова «Вид» стояло пустое место. Не прочерк, не «гибрид», не латынь мелким шрифтом. Пустота.

Я закрыл каталог и запустил картотеку.

Много лет практики. Две жизни, два мира, тысячи пациентов, атласы, которые я знал наизусть в обеих редакциях. Классы, отряды, семейства, гибридные линии, химеры лабораторных серий, легальные и те, о которых говорят вполголоса.

Я гнал перебор по всем этажам, без спешки. Кошачьи и их эфирные ветви, мимо, механика конечностей чужая. Рептильные линии, мимо, теплокровная пластика, грудное дыхание. Гибриды известных серий, мимо, у гибридов всегда торчат уши исходников, хоть одна узнаваемая деталь, здесь узнаваемого вовсе не было. Лабораторные химеры, о которых говорят вполголоса, ближе, но и там я не знал ни одной линии без покрова и с такими глазами. На каждом этаже картотека отвечала одинаково.

Мимо. Мимо. Такого зверя не существует.

А он стоял в десяти метрах от меня, переступал с лапы на лапу и переливался.

Я заметил, что Дронов на лот почти не смотрел. Старик сидел, развернувшись вполоборота, глядел в раскрытый каталог, на пустое место после слова «Вид», и пальцы свободной руки медленно постукивали по подлокотнику. Похоже, его картотека, самая старая в этом зале, отвечала ему то же самое, что моя, и нравилось ему это не больше моего.

— Осмотрите её, — сказал Гольдман. — И скажите, как её здоровье.

— Осмотреть, это руки, зубы, пальпация, сканер, — ответил я на автомате, не отрывая глаз от вольера. — Минимум двадцать минут контакта.

— Только издалека, как все, — Гольдман даже не повернул головы. — Таковы правила показа.

Я помолчал, пересчитывая задачу. Оценить здоровье существа неизвестного вида, без контакта, без сканера и эмпатии, через купол и муар, с дистанции в пять шагов. В прошлой жизни за такую постановку вопроса я выставил бы заказчика из кабинета.

— Ещё вопрос. Для разведения нужны двое. Где самец? — спросил я.

Гольдман не ответил. Он смотрел на вольер, и по лицу его нельзя было понять, услышал он меня или нет, и это само по себе было ответом, который я решил запомнить.

— Скажите, как её здоровье, — повторил он.

Я разозлился.

Дальше я работал ногами и глазами. Ходил между гостями, менял углы, останавливался у вольера то слева, то справа, и смотрел, отжимая из картинки красоту, потому что красота здесь была помехой, муаровый перелив маскировал анатомию надёжнее любого камуфляжа, глаз цеплялся за цвет и терял форму.

Смотреть требовалось сквозь. На механику дыхания по нижней линии бока, ровное, глубокое, без абдоминального акцента. На постановку лап, все четыре нагружены,