Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

— Там был поводок, Кирилл, — сказал я. — Толстый, удобный, с мягкой ручкой. А услуга Гольдмана без срока давности стоит трёх таких конвертов, ты это ещё увидишь. Поехали, такси ждёт.

Такси везло нас в город сквозь ранний вечер, и первые километры мы ехали молча, каждый в своей усталости.

Усталость была хорошего сорта, отработанная. Денисов на заднем сиденье дремал вполглаза, бокс с тарталетками держал на коленях обеими руками, бережно и даже на лежачих полицейских приподнимал его, гася подвеску локтями.

— Кирилл, — сказал я, когда за окном пошли знакомые окраины. — Завтра и послезавтра у тебя выходные.

Денисов открыл глаза.

— Как выходные? А приём? У меня на завтра перевязки, и этот, шпиц ещё…

— Перевязки сделает Смолина, шпица посмотрит тоже, у нас теперь есть второй врач, и она, по сегодняшним отзывам, справляется с задачами посложнее шпица. А у тебя за сутки, госэкзамен по каталогам, первые в жизни живые торги, наркозный аппарат, взятый в одиночку, и полный комплект лаборатории. Ты своё отработал на неделю вперёд. Отдыхай. Маму тарталетками обрадуй. Это назначение, Кирилл, а мои назначения в клинике не обсуждаются.

— Есть, — Денисов заулыбался и спорить бросил, из чего следовало, что сопротивлялся он для приличия. — Я, честно говоря, наркозник во сне уже вижу. Как его заносят, а он в дверь не проходит…

— Пройдёт. Я мерил.

— И маму завтра в парк свожу, — продолжал Денисов, глядя в окно и улыбаясь. — Она в будни не соглашается, говорит, у людей работа, неудобно. А тут скажу, официальный выходной, назначение главврача, печать. Против печати она не устоит, она их уважает… Тарталетки вот. Она такие в последний раз на чьей-то свадьбе ела, лет двадцать назад, до сих пор вспоминает.

Я посмотрел на бокс у него на коленях и решил, что вечер, в котором тарталетки едут к чьей-то маме парадным грузом, прожит правильно, чем бы он там ни кончился в закрытых залах.

Высадили мы его у панельки, где он жил с мамой, я смотрел из такси, как второй номер шагает к подъезду, папка под мышкой, бокс нес в другой руке, за красивую ленту. Хороший у меня вырос второй номер. Некоторое время назад он боялся собственной тени и чужого мнения, а сегодня в одиночку брал лоты у Синдикатов.

Такси развернулось и повезло меня домой. Город за окном стоял в длинных летних сумерках, и после особняка с колоннадой он выглядел настоящим до последней вывески.

Квартира встретила меня темнотой и радостным электрическим треском.

— Знаю, знаю, — сказал я, нашаривая выключатель. — Сейчас накормлю.

Шторм крутился у ног, искрил от восторга и голода в равных долях и провожал меня до кухни почётным конвоем. По каналу от него шло незамутнённое:

«…пришёл!.. большой пришёл!.. еда?.. сначала еда, потом всё остальное!..»

Олеси не было. На столе, под магнитом на холодильнике, обнаружилась записка, продублированная сообщением в телефоне, что у них банкет в ресторане, обслуживают до упора, будет поздно, котлеты в холодильнике, Шторма не перекармливать, он врёт, что голодный.

— Врёшь, что голодный? — спросил я у леопардёнка.

«…чистая правда!.. умираю!.. вон миска, сам посмотри, пустая!..»

Миска была вылизана до зеркального блеска, что не доказывало ничего, кроме тщательности. На всякий случай я свозил пальцем по датчику умной кормушки, последняя выдача два часа назад, штатная. Шторм перехватил мой взгляд и сделал морду зверя, преданного всеми, кого он любил.

«…она врёт… железка врёт… не корми железку, корми меня…»

Я выдал ему положенное по норме, включил чайник и, пока грелись котлеты, прошёлся по квартире, оглядывая её тем взглядом, каким осматривают фронт работ.

Фронт был на месте, весь, по утреннему списку. Полка в ванной стояла у стены, прислонённая, с оскорблённым видом, о которую ушибаемся мы с Олсей по очереди. Кран на кухне капал в подставленную тряпочку, и тряпочка эта, серая, скрученная, была самым красноречивым предметом в доме. Карниз в спальне держался на честном слове и одном шурупе из четырёх.

А в прихожей, у обувницы, стоял пакет, в пакете лежал шуруповёрт. Кириллов, судя по потёртостям и наклейке с телефоном салона. Олеся его взяла, как обещала, и прикрутить полку не успела, банкеты в её ресторане шли всю неделю, она приходила и падала.

Костюм я снял и убрал на плечики со всей почтительностью, он отслужил свой первый рабочий день с перевыполнением, взял на себя фейсконтроль, Дронова и двести тридцать семь миллионов чужих денег, и заслужил отдых. Взамен я надел домашнее и почувствовал, как вместе с одеждой сменился и человек, эксперт господина Гольдмана остался на плечиках, к полке шёл жилец.

Я посмотрел на шуруповёрт. На полку. На часы, начало девятого, вечер целиком мой.

Хирург, значит, сказал я себе. Сорок лет тонкой моторики, две жизни стажа, руки, которым доверяли сосуды. Неужели эти руки не победят полку, кран и карниз. Сделаю всё сам, до её прихода. Устрою сюрприз.

Знал бы я, с каким противником связываюсь.

Начал я с полки, по-хирургически, с разметки.

Уровень нашёлся в кладовке, карандаш за ухом, точки выверены, отступы промерены дважды, как учили. Полка приложена, отверстия совпадают, дюбели в комплекте. Операционное поле подготовлено идеально. Я вставил биту, приложил шуруп и нажал.

Первый же шуруп провернулся вхолостую.

Под плиткой, в том единственном месте, куда прицелилась разметка, оказалась пустота, то ли штроба, то ли каверна в старой стене, и дюбель болтался в ней, как зуб в лунке. Я перемерил. Сместил разметку на пять сантиметров. Второе отверстие вошло в стык плитки, скололо уголок, и я высказался о строителях этого дома коротко и по-латыни.

«…что делаем?.. — Шторм устроился на пороге ванной, обернув лапы хвостом, и наблюдал с профессиональным интересом. — …крутить!.. сильнее крутить!.. дай я лизну эту железку!..»

— Железку не лизать, — сказал я вслух. — Это бита, она в масле.

«…я быстро!..»

— Ассистент. Не лезьте под руку.

Дальше пошла импровизация, знакомая любому хирургу, план операции хорош ровно до вскрытия. Дюбели из комплекта оказались коротки для этой стены, и я отправился в кладовку, в экспедицию по чужому наследству. Кладовка в съёмной квартире, это археологический памятник.

Три слоя прежних жильцов, банка с гвоздями всех эпох, половинка рубанка, лыжная палка без пары. В банке из-под кофе, под слоем шайб, нашлись сухие деревянные чопики, идеального калибра, и я мысленно поблагодарил неизвестного предшественника, судя по чопикам, он с этими стенами тоже воевал и тоже победил.

Я рассверлил отверстия, посадил чопики на упор, дал им обжиться и повёл шурупы заново, вручную, с чувством, по четверти оборота, слушая пальцами,