Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

А мне нужно было подойти сзади и работать в паху задней лапы. Инструментом. Точно.

Я зашёл с вытянутых рук, издалека, как сапёр. Не достал, угол не тот, лезвие идёт вкось, так вскрывают только собственные пальцы. Я сместился, зашёл сбоку, от бедра, мастиф тут же дёрнул задом, почуяв движение у больного места, и Смолина, гася рывок, прошипела сквозь зубы:

— Фиксация уезжает! Не танцуйте там!

Третий заход я выполнил от изголовья, через плечо Смолиной, по диагонали, и это была уже чистая художественная гимнастика, рука вытянута, кисть вывернута, лезвие смотрит под неудобным градусом, а между моей грудью и её спиной я старательно, инженерно выдерживал просвет сантиметров в десять.

Просвет съедал всю жёсткость упора. Инструмент в такой позиции дрожал, как удочка, и работать им по гнойной полости было бы чистым вредительством.

Я не танцевал.

Я, взрослый мужик с менталитетом профессора, изо всех сил решал задачу, как работать инструментом в точке, доступ к которой лежит строго через плотный контакт с наклонившейся красивой женщиной, и не осуществить этот контакт.

Я выгибался буквой «зю», строил из позвоночника конструкции, за которые остеопат отдал бы годовую выручку, потел, и потел, честно признаться, не от сложности раны.

Барон, надо отдать ему должное, держался лучше нас обоих, из троих участников композиции достоинство сохранял только он, да и то потому, что ему обкололи всю зону интереса.

Мастиф дёрнулся снова, сильнее. Стол скрипнул.

— Михаил Алексеевич! — Смолина скомандовала, не поворачивая головы. — Да не стесняйтесь вы уже! Прижмитесь и работайте!

И я выдохнул, отключил в себе всё лишнее, как отключал его перед сложным доступом, и прижался. Вплотную, грудью к её спине, приняв на себя её упор, руки поверх её рук, и в этой позиции, наконец-то устойчивой, наконец-то с правильным углом, сделал три движения, разрез, ревизия, дренаж.

Мастиф взвизгнул, дёрнулся в последний раз и обмяк с тем громадным облегчением, с каким обмякает зверь, у которого перестало болеть.

Гной пошёл в дренаж, отёк спал на глазах. Барон шумно, со всхлипом задышал ровнее, и владелец из-за стойки забормотал «слава богу, слава богу», комкая поводок.

Готово. Чисто. Три секунды работы после десяти минут хореографии.

И в эту секунду звякнул колокольчик.

Дверь клиники распахнулась, и на пороге, с большим контейнером в руках стояла Олеся.

Она приехала с обедом. Она обнаружила утром полку и кран, я понял это по контейнеру, по её лицу, светлому, приподнятому, с заготовленной улыбкой, она приехала сказать спасибо и накормить.

А дойдя до операционной, увидела она следующее, её мужчина, раскрасневшийся, со сбитым дыханием, плотно прижат сзади к эффектной незнакомой женщине, которая стоит внаклоне над столом, тоже раскрасневшаяся, тоже дышащая вразнобой после борьбы, и руки его лежат поверх её рук.

Мастифа, ради которого выстроилась вся эта композиция, видно не было. Совсем.

Глава 14

В клинике было слышно только мастифа. Барон шумно и мокро дышал в дренаж, с присвистом облегчения, и на этом звуковом фоне контейнер в руках Олеси казался предметом из другой пьесы.

Первым делом я закончил с дренажем, две полоски пластыря крест-накрест, проверить ход трубки, придержать край повязки. Только после этого я разогнулся и отступил от стола. Много лет работы имеют свои плюсы, тело сначала доводит манипуляцию до конца, потом участвует в личной жизни.

— Так, — сказала Олеся.

Слово было короткое, а интонация длинная. С такой интонацией она когда-то выставляла из кафе пьяного бугая, и бугай, помнится, ушёл сам.

— Нет, вы продолжайте, — она аккуратно поставила контейнер на стойку, звук вышел тихий и оттого страшный. — Я не вовремя, да? У вас тут… производственный процесс. Вижу. Плотный такой процесс, спина к спине не пролезешь.

— Олеся…

— А вы, — она перевела взгляд на Смолину, и я физически ощутил, как сместился прицел, — быстро осваиваетесь, я смотрю. Недели не отработали, а уже в такой, скажем, тесной связке с руководством. Удобная поза для планёрок. Практичная.

Смолина выпрямилась над столом. Перчатки на ней были в сукровице по самые манжеты, и она подняла руки согнутыми в локтях, стерильным жестом хирурга, которому некуда их деть, и так и стояла с поднятыми руками посреди приёмной. Лицо у неё пошло багровым от воротника вверх, ровной волной, и я впервые за все дни увидел, как с этого лица сошла невозмутимость.

Из стационара на голоса вылетела Ксюша и застыла в дверном проёме.

Владелец Барона вжался в стойку регистрации и смотрел в прейскурант.

«…не болит… хорошо-о… почему тёплые люди лают?.. вожак, скажи им, пусть не лают…»

Вожак. Спасибо, Барон. Хоть кто-то в этом помещении верил в мой авторитет.

Олеся набрала воздуха для следующей очереди, и я понял, что она наговорит того, за что ей будет тошно до вечера. Прерывать не стал. Есть кровотечения, которые надо дать отвести, зажимать их на полуслове себе дороже.

— Я ему обед везла, — сообщила она Смолиной таким тоном, каким предъявляют вещественные доказательства. — Полку он мне прикрутил, кран починил, я думала какой мучжина. Еду сказать спасибо. Захожу. А человек тут греется об коллег в рабочее время. Об новеньких. Со стажем у вас, наверное, всё хорошо, да? Опыт чувствуется.

— Олеся, — сказал я.

Сказал без оправданий, обычным своим тоном. Её переполняли эмоции. И для женщин это нормально, быть слишком эмоциональными.

— Подойди сюда.

Она осеклась. В сценарии скандала такой реплики не предусмотрено, там дальше по тексту полагается «ты всё не так поняла». Она моргнула, посмотрела на меня, на мои перчатки, тоже в сукровице по манжеты, и пошла к столу, уже догадываясь, что картина вблизи окажется хуже для неё самой.

— Смотри, — я развернул бестеневую лампу. — Знакомься. Барон, мастиф, семьдесят один килограмм живого веса. Вот это, — я показал зажимом на выбритый пах, на дренаж, на границу вскрытой полости, — абсцесс. Был. Размером с твой кулак, глубокий, между бедром и брюшной стенкой, зреющий вторую неделю, температура у пса под сорок. Доступ к нему существует один, снизу и сзади, под углом, в живой ткани, у зверя, который от боли выдёргивался из рук. Такого пациента на столе держат всем телом. Екатерина Андреевна держала. А я работал в единственной точке, из которой туда достаёт инструмент.

Олеся смотрела на дренаж. По трубке шло, зрелище было доходчивое, из тех, что заменяют часовую лекцию.

— Прижаться пришлось, потому что на вытянутых руках лезвие гуляет, — закончил я. — Гуляющее лезвие в гнойной полости калечит. Вот, собственно, вся страсть, которую