Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

Я покивал, задал пару вопросов для достоверности, про четверг и про силовую, и увёл Саню в дальний угол, к будущей лаборатории, где перфоратор глушил всё живое и слышно нас было только на расстоянии вытянутой руки.

— Саня. У тебя в лаборатории, куда кровь возим, знакомые есть?

— Обижаете, шеф, — Саня даже оскорбился. — Я же туда всё время катаюсь. Я там почти свой. Меня девчонки на приёмке по имени знают, охранник Толя мне должен за прошлый косяк свой, а Петрович из биохимии со мной рыбачить зовёт. А чего?

— Ничего пока. Слушай внимательно и запоминай, повторять при людях я это не буду.

Саня подобрался. Умение мгновенно переходить из балабола в исполнителя выработалось у него куда более нервной логистики.

— Будь наготове. Сегодня, возможно, скажу и поедешь туда с пробиркой. Обычной пробиркой, обычная кровь. Вместе с ней я дам тебе бумажку, на бумажке будет написано, что должно стоять в бланке результата. Твои знакомые должны сделать анализ честно и распечатать два бланка. Первый, настоящий, с реальными цифрами. Его ты забираешь и везёшь мне в пет-пункт, никому не показывая. Второй бланк, с тем, что написано на моей бумажке. Его они выдадут тому, кто приедет за результатом.

Саня похлопал глазами.

— Так а… кто приедет-то?

— Узнаешь.

— А зачем два?

— Затем.

Саня почесал затылок с усердием, будто чешется мозг.

— Шеф, я ничего не понял, если честно. Совсем. Но раз надо, сделаем, Петрович не откажет, он мне за спиннинг обязан… А это не подстава? Ну, в смысле, никого не подставляем?

— Подставляем, — сказал я честно. — Одного человека. Под суд Покровского.

Он поразмыслил над формулировкой, ничего из неё не извлёк и кивнул с полным доверием. За это доверие я его и держал при себе, хотя аудитор ужаснулся бы такой кадровой политике.

Перфоратор смолк, и в наступившей тишине стало слышно, как в пекарне, Валентина Степановна гремит противнями. Запах сдобы просачивался даже сквозь бетонную пыль, и молодой желудок отозвался на него заинтересованным урчанием, а старик внутри напомнил про две котлеты, съеденные час назад, и предложил не позориться.

Вернувшись на приём, я обнаружил, что смотрю на каждого входящего особенным взглядом.

Мне нужен был случай. Правильный случай для одного узкоспециального экзамена, и до вечера я перебрал с десяток кандидатов, забраковав всех.

Пенсионер с таксой пришёл подстричь когти, восемьсот рублей по прейскуранту и ноль пространства для манёвра. Семейная пара с котом принесла анализы из другой клиники, свежие и хорошие до скуки. Дама в леопардовом палантине притащила шпица с «нервным срывом на почве переезда» и сама пребывала в состоянии, при котором любой эксперимент над её зверем закончился бы бригадой с носилками, причём вызывать пришлось бы даме.

Между этими кандидатами вклинился случай, для экзамена бесполезный, зато украсивший день.

Парнишка лет четырнадцати внёс клетку, в клетке сидел волнистый попугай, и сидел он прижатый боком к прутьям, с выражением глубокого недоумения в круглом глазу. Попугай время от времени с усилием отдирался от прутьев, перебирался на жёрдочку, после чего его плавно, с неотвратимостью физического закона, притягивало обратно.

— Он магниты склевал, — сознался парнишка. — С холодильника. Неодимовые, маленькие такие, штук пять. Мы сначала думали, показалось, а потом он к ложке прилип.

Браслет подтвердил, инородные тела в зобу и мускульном желудке, металл. Птицу оставили на эндоскопию, три пятьсот по прейскуранту, парнишка выдохнул и побежал домой за паспортом птицы.

Феликс проводил клетку взглядом, полным профессионального презрения. По статусу коменданта ему полагалось высказаться о птицах, позорящих отряд совообразных пищевым поведением, и высказывание это распирало его изнутри до дрожи в маховых. Наружу вышло только сдавленное, выстраданное:

— Угу.

Режим «обычной совы» давался ему тяжелее любой диеты.

А я между пациентами косился на Смолину. Она вела приём, писала карты убористым почерком без сокращений, сверялась с планшетом, где у неё был выстроен график перевязок, и мыла руки чаще, чем требовал санминимум. Придраться было не к чему, и это царапало само по себе, я всю прошлую жизнь провёл в системе, где такая выправка оплачивалась из бюджета и подшивалась к отчёту.

Цена моей ошибки в этой женщине дремала в трёх метрах от её планшета, и полагаться тут на симпатию я не мог. Мне требовалось знать, что у неё внутри, под выучкой.

Под самый конец приёма, когда Ксюша уже закрывала журнал, над дверью звякнул колокольчик.

На пороге стояла девочка лет десяти с картонной коробкой в обнимку. Коробка была из-под бананов, с прорезанными дырочками по бокам, и держала её девочка так, как держат вещи дороже всего остального имущества.

— Здравствуйте, — сказала она с порога. — Вы ещё работаете? Мама сказала, если закрыто, тогда прийти завтра и не ныть.

— Работаем, — Ксюша уже выплыла из-за стойки. — А кто это у нас в коробочке?

— Только вы громко не разговаривайте, пожалуйста. Он боится.

Мы приглушились всей клиникой. Девочка поставила коробку на смотровой стол, отогнула картонку и тихо сказала внутрь:

— Вылезай. Тут хорошие. Я рядом.

Из коробки показался нос. За носом последовали усы, круглый глаз и ухо, а потом наружу выбрался целиком пациент, и клиника застыла.

Кролик. Судя по палевой дымке вдоль шерсти и характерному мерцанию у корней ушей, эфирный, дикая линия. Некрупный, с два моих кулака. А за кроликом волочился сизо-серебристый хвост-помпон размером с самого кролика, круглый до неправдоподобия, и при каждом движении хвост колыхался отдельно от владельца, с солидной задержкой.

— Это что за… — начал Саня шёпотом.

Кролик услышал чужой голос и исчез. Именно исчез, нырнул в собственный хвост целиком, головой вперёд, и на столе остался один помпон, из которого торчал кончик носа. Помпон мелко дышал.

— Он так прячется, — объяснила девочка. — Вы не бойтесь, он вылезет. Маленький, вылезай. Это доктор. Помнишь, я говорила про доктора?

Помпон выпустил кролика обратно.

«…тихая рядом… большая нора гремела, теперь тихо… если что — хвост… хвост всегда со мной…»

Философия, между прочим, завидная. Не всякий взрослый носит с собой убежище.

Историю девочка изложила коротко. Нашла его во дворе месяц назад, с лапкой. Лапка висела. Выходила, коробка, тряпки, морковка тёртая, лапку примотала к палочке от мороженого, мама сначала ругалась, потом помогала. Теперь он ручной, живёт на лоджии, и она хочет оставить его насовсем, а для этого, как сказала мама, нужно «оформить по закону», и вот она пришла оформлять,