Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

Он отошёл, но остался в трёх шагах, у колонны, с бокалом. Дронов смерил меня ещё одним взглядом, сухо кивнул и вернулся к распорядителю.

Я пошёл к своим рядам, неся в затылке оба взгляда сразу, и думал о том, что расклад в этом зале дорисовался до полной ясности. Гольдман, который меня привёл. Мордвинов, который наводил справки и подарил камень. И Дронов, который подписывал здесь что-то, раз стоит у витрин с молодняком. Три силы, и все три сегодня будут смотреть, как я работаю.

Перед торгами объявили фуршет, и зал зажил светской жизнью, при которой все едят стоя и работают ртом в обе стороны, жуют и выясняют.

Гольдман возник рядом со мной из ниоткуда и вовремя.

— Пойдёмте, Михаил, покажу вас паре персон. Не пугайтесь.

Персоны обнаружились у центральной колонны, банкир с лицом, стёртым до купюрной гладкости, и дама в возрасте, при которой состоял молчаливый помощник с папкой. Гольдман представил меня двумя словами:

— Мой личный эксперт.

Слова сработали как пароль. Банкир уважительно наклонил голову, дама оценила меня взглядом заново, с поправкой на сказанное, и оба немедленно потеряли ко мне опасный интерес, приобретя вместо него вежливый. Личная вещь Гольдмана. Не трогать, хозяин следит.

— Постойте-ка, — сказала вдруг дама, прищурившись. — А я ведь вас знаю. Это же вы… Тот стрим, с вепрем! Где санитар зверя голыми руками остановил, весь город смотрел! Так это ваша клиника?

— Моя, — согласился я, отмечая про себя, что слава, оказывается, доехала и сюда, поверх бархата и хрусталя.

— Ирэна Львовна Штерн, — дама протянула руку для пожатия. Лет шестьдесят, серебряная стрижка волосок к волоску, нитка чёрного жемчуга и взгляд заводчицы, которая всё живое, включая собеседников, машинально оценивает по экстерьеру. — Питомник «Штерн», редкие линии. Ваш санитар, к слову, двигался как проводник высшей категории, я пересматривала трижды. Если надумаете продавать контракт на него, звонить мне первой.

— Он не продаётся, Ирэна Львовна. Но визитку возьму, в хозяйстве пригодится.

— Все так говорят, — Штерн усмехнулась и визитку выдала, тяжёлую, с тиснением. — До торгов, господа.

Денисов тем временем осваивал фуршет в своём жанре. Он стоял у стола с канапе, как на минном поле, дважды поменял руку, которой держал тарелку, поправил галстук и, когда я подошёл, спросил шёпотом, косясь на официантов:

— Михаил Алексеевич, а тут… в салфеточку с собой можно заворачивать? Тарталетки с муссом. Я для мамы. Она такое по телевизору только…

— Нельзя, — сказал я. — Но можно попросить официанта собрать бокс, здесь это называется «комплимент гостю», и вам его вынесут к машине с поклоном. Скажите, что вы эксперт господина Гольдмана. И когда пойдешь в технику, делай что хочешь, но выкупи лот сорок семь!

Денисов посмотрел на меня так, будто ему открыли устройство мира, и отправился к официанту, репетируя фразу на ходу.

А ко мне, мягко отрезав от зала, снова подошёл Мордвинов.

— Две минуты, Михаил Алексеевич. По-соседски, — он встал так, что колонна закрывала нас от половины зала, и это было сделано непринуждённо и очень профессионально. — Я ведь слежу за вашими успехами. Мантикора, прямой эфир с Мангустом, теперь вот вепрь, весь в трендах. «Клык» умеет ценить таланты, и ценить существенно. Не хотите ли обсудить сотрудничество посерьёзнее разовых консультаций? Лаборатория, бюджет, доступ к материалам, о которых частная практика может только мечтать.

— Виталий Андреевич, я польщён, — сказал я, и это даже была правда. — Но у меня ремонт. Знаете, как это затягивает, плитка, затирка. Давайте я сначала дострою свою операционную, а мечтать о ваших материалах буду в процессе.

Мордвинов улыбнулся, оценив упаковку отказа.

— Достраивайте. Я терпеливый, — он отпил из бокала и, уже поворачиваясь, уронил, почти без интонации: — Кстати. Тот мой подарок… чёрный камень. Вы разобрались, что это?

Камень лежал в моём сейфе нераспечатанной загадкой, и Мордвинов знал, что я это помню, и спрашивал не про камень.

— Разберусь, Виталий Андреевич, — сказал я. — Когда сочту нужным.

— Ответ, достойный владельца, — непонятно одобрил Мордвинов и ушёл в зал, оставив меня с ощущением, что из всех сегодняшних разговоров этот был самым коротким и самым дорогим.

Я взял с подноса воду и постоял у колонны один.

Из-за колонн, от витрин, глухо и ровно давило. Канал я держал закрытым, наглухо, всем усилием, на которое был способен, но эмпатия такого фона не выключается до нуля, она глушится, как глушится звук за стеной, слова пропадают, давление остаётся.

Я допил воду, поставил бокал и пошёл работать. Дверь эмпатии я умел держать закрытой. Сегодня это входило в стоимость билета.

Элитный молодняк гильдии-распорядителя выставили ближе к торгам, отдельной линией витрин, под лучшим светом.

Смотрелись лоты как с обложки. Щенки цербера с блестящей, будто лакированной шерстью, пара грифончиков с оперением того глубокого отлива, за который платят семизначные суммы, молодая виверна, свернувшаяся тугим глянцевым кольцом. Публика у линии сгущалась, каталоги шуршали, и в графе стартовых цен стояли числа, от которых у Денисова, подошедшего было со мной, запотели очки.

Я попросил у распорядителя допуск к осмотру, положенный экспертам, и пошёл вдоль линии руками.

На третьей минуте мне стало нехорошо.

Снаружи всё блестело. Тонус, шерсть, глаза, реакции, картинка выставочного класса. А под ладонями, в глубине, там, где эмпат с хирургическим стажем читает то, чего не видит сканер выставочного зала, шла другая картина.

Эфирные каналы у щенка цербера отзывались неровно, с мелкой сыпью помех, как отзывается стена, в которой под свежей шпаклёвкой прячется сетка трещин. Блеск был не тонусом.

Блеск был алхимией, стимулятором-полировкой, который выжимает каналы в парадный глянец и держит его месяца три, аккурат до конца гарантийных обязательств, а потом глянец сходит, и трещины, которые он маскировал, разом раскрываются.

Я перешёл ко второму лоту. К третьему. К четвёртому.

Система. Не случайность, а конвейер: одинаковый глянец, одинаковая сыпь под ним, одинаковый срок до беды. Через полгода эти элитные лоты, за которые сегодня будут драться ставками, превратятся в инвалидов по эфирной части, и лечить их будет уже нечем, потому что трещины в каналах молодняка не срастаются, они рвутся.

Я отошёл от витрин, нашёл глазами Гольдмана и подошёл вплотную.

— Давид Маркович. Плохие новости по молодняку распорядителя. Весь топ-сегмент полирован стимулятором, под глянцем микротрещины каналов, схема конвейерная. Через полгода все эти лоты станут инвалидами. Покупатели заплатят за брак цену породы.

Гольдман слушал, не меняясь в лице, только глаза его остывали, градус за градусом, до температуры, при которой принимаются решения.

— Уверенность?

— Полная. Готов показать любому специалисту на