Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

— Выпишите Нудельману пропуск в больницу, Юрий Петрович. Он не предатель.

— Сделаю, — коротко ответил Серов.

Слышно было, как на том конце провода скрипнуло кресло и хлопнула дверь сейфа.

— Я бегу к Зуеву. Будем брать санкцию Председателя на работу по сотруднику ПГУ. Ланцев, если ты прав… А ты прав. Держи связь.

Трубка откликнулась короткими гудками. Серов повесил ее, чтобы начать самую громкую и самую тайную внутриведомственную проверку десятилетия.

Я положил свою трубку на рычаги. Откинулся на спинку жесткого стула и потер воспаленные глаза. Город за окном уже просыпался, начинался новый рабочий день. А здесь, в полутемном кабинете спецсвязи, я только что в одиночку распутал узел. И теперь оставалось лишь наблюдать, как система начнет перемалывать того, кто думал, что оказался умнее всех.

Холодный, пронизывающий ветер гулял по бетонным плитам аэродрома Кольцово. Типичная уральская погода, не признающая компромиссов. Небо нависало над взлетно-посадочной полосой, словно прижимая к земле бело-синий фюзеляж правительственного Ил-62, готовившегося принять на борт делегацию МАГАТЭ.

Я стоял чуть в стороне от официальной группы партийных функционеров и руководителей Зоны, подняв воротник плаща. Моя часть работы была закончена. Вся добытая информация, вырванная с потом, бессонными ночами и невероятным оперативным риском, ушла в Центр. Механизм был запущен. Теперь дело было за контрразведкой, ВГУ КГБ СССР. Там, в тихих московских кабинетах Лефортово, они разберутся с Щукиным. Вывернут наизнанку его зарубежные контакты, банковские счета и ту самую любовницу, ради бриллиантов для которой он продал страну. Моя война на этом участке фронта завершилась безоговорочной победой. Было время вывести из-под удара агентуру и нелегалов, которых слил предатель.

Но чувства триумфа не было. Была лишь пустота, которая всегда приходит на смену запредельному адреналину. И еще была горечь.

Я смотрел на членов иностранной делегации, которые по очереди поднимались по трапу. Ученые-физики, инспекторы, технические специалисты. Они оживленно переговаривались, кутаясь в дорогие кашемировые пальто, и выглядели абсолютно удовлетворенными. Их инспекция прошла именно так, как они ожидали. Фон в Зоне категории «90» соответствовал легенде прикрытия, технические данные, заботливо подсунутые нашими спецами, подтверждали теорию о технологическом тупике Советов. Западные эксперты увозили домой спокойствие.

А следом за ними, замыкая процессию, к трапу шел Петро Романчук. Внешне это был все тот же лощеный американский эксперт, кадровый офицер военной разведки. Идеально сидящий плащ, рюкзак на плечах, уверенная походка. Но я знал: этот человек внутренне сломался и переродился.

За эти короткие дни мы успели сдружиться. Не как агент и куратор, не как вербовщик и источник. По-настоящему. По-мужски. В этом парадоксе не было ничего неестественного. Сквозь американский лоск, сквозь годы муштры в США в нем проступал наш, советский, русский мужик. Это чувствовалось в том, как он держал удар, как смотрел в глаза, как принимал неизбежное.

Его родители когда-то увезли его в Штаты в поисках пресловутой «красивой жизни». И они ее нашли. Нашли идеальные газоны, два автомобиля в гараже, сытую, безопасную обывательскую гавань. Но в этой погоне за комфортом — за тем самым «вещизмом», который так точно диагностировал Нудельман, — они потеряли самих себя. И потеряли своего настоящего сына. Питер Романчук стал идеальным механизмом американской системы, холодным и расчетливым.

Но только здесь, в промерзлой, радиоактивной грязи уральской тайги, Петро очнулся. Ему по душе было бороться с таким же, как он, упертым русским мужиком Димой в Зоне отчуждения. Ему нравилось наше противостояние — жесткое, на грани фола, где физическая сила сплеталась с изощренной интеллектуальной игрой. В стерильных коридорах РУМО ему этого не хватало. Там были протоколы и алгоритмы, а здесь была настоящая жизнь, где врага можно было уважать больше, чем союзника.

Казалось, он проиграл. Я переиграл его оперативно, Дима сломал его физически. Но в этом тотальном поражении Романчук парадоксальным образом обрел себя. Все встало на свои места. Маски были сброшены.

Он подходил все ближе к трапу. Очередь из официальных лиц редела. Мы с ним все решили еще вчера, в его гостиничном номере, при свете настольной лампы. Это было самое тяжелое оперативное решение в моей практике. Никаких регулярных способов связи, тайников или шифровок. Риск был слишком велик. Мы утвердили лишь один экстренный протокол. Абсурдную фразу и отзыв, смысл которых знали только мы двое. На случай, если судьба снова сведет нас и критически понадобится восстановить контакт.

— Если тебе понадобится выход на меня, Петро, — ровно произнес я. — Твой связной должен сообщить: «Натриевый контур замерз при абсолютном нуле». Ответ: «Потому что тепло ушло в зону Кедра».

До того момента мы расставались навсегда. Петро был колоссально ценным источником. Имея своего человека с таким допуском в РУМО, Советский Союз мог бы годами читать чужие секреты. Любой генерал в ПГУ отдал бы правую руку за такого агента.

Но мы не имели права рисковать проектом БН-800. Любая, даже самая изощренная система связи рано или поздно дает сбой. Радиоперехват, предательство очередного коммерсанта в погонах, случайность — и Романчук был бы расшифрован. А вместе с ним рухнула бы и легенда о нашей технологической отсталости. Американцы поняли бы, что их обманули, и нанесли бы новый, уже непоправимый удар по реактору.

Слишком длинный и кровавый путь был проделан физиками, академиком Громовым, простыми рабочими в Свердловске-46, чтобы ставить все это под угрозу ради разведывательных дивидендов.

У Романчука осталась только одна, главная и единственная задача. Он должен был привезти в США свинцовые колбы с «правильным» грунтом и свои экспертные заключения. Он должен был убедить аналитиков в Вашингтоне, что ЦРУ победило. Что советская программа мертва. И он с этим справится. Я не сомневался в нем ни на секунду.

Романчук подошел к нашей группе. Начались дежурные, протокольные прощания. Белозеров, сияющий скрытым торжеством, долго тряс ему руку, желая счастливого полета.

Настала моя очередь. Петро шагнул ко мне. Мы не могли обняться. Не могли позволить себе ни единого жеста, который бы выбивался из рамок сухого официального протокола перед десятком внимательных глаз американской делегации и наших чекистов. Никаких соплей. Никаких сантиментов.

Он протянул руку. Я крепко пожал ее. Его ладонь была твердой и холодной.

— Счастливого пути, мистер Романчук, — ровно, достаточно громко для окружающих произнес я. — Надеюсь, Урал не показался вам слишком суровым.

— У вас красивая, суровая природа, — так же официально ответил он, чуть сжав мои пальцы. — Это был крайне… поучительный визит.

Наши глаза встретились. В этом коротком,