Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

«Оценка действий противника по линии Разведывательного управления Министерства обороны США (РУМО) и ЦРУ. Опираясь на данные радиоперехватов и донесения агентуры ПГУ в Вашингтоне (источники „Береза“ и „Омега“), установлено: оперативная комбинация с участием сотрудника инспекции МАГАТЭ Петра Романчука (он же кадровый офицер РУМО) реализована со стопроцентной эффективностью».

Полковник внимательно изучил приложенные справки. Романчук сработал как надо. Снабженный дезинформацией, американец привез в Штаты именно ту картину, которую от него ждали.

Аналитики из Пентагона и Лэнгли проглотили наживку целиком. В докладной записке цитировались выдержки из закрытых отчетов американских спецслужб: «Советская ядерная программа на быстрых нейтронах зашла в технологический тупик. Внедрение украденного программного обеспечения привело к критическим сбоям. Заявленный пуск АЭС носит исключительно пропагандистский характер и не способен обеспечить промышленную генерацию».

Зуев позволил себе едва заметную, жесткую усмешку. Враг праздновал ложную победу.

Абзац за абзацем докладная записка фиксировала отступление противника. Официальный доклад комиссии МАГАТЭ, присланный в Москву, не содержал ни единой критической претензии к безопасности особой Зоны. Исключительно дежурные, протокольные рекомендации, которые писались для галочки.

Но самым главным был оперативный вывод: «США и их союзники сняли агентурную осаду с уральского региона. Свердловск-46 и вновь образованная Зона категории „90“ выведены аналитическим центром ЦРУ из списка первоочередных объектов устремлений. Противник переключил разведывательные мощности на космическую программу СССР и объекты на Дальнем Востоке. Секретность уральского энергетического узла обеспечена надежным щитом американского неведения».

Зуев закрыл папку. Полковник откинулся на спинку массивного кожаного кресла и снял очки, массируя уставшие глаза. Он физически ощущал монументальность проделанной работы. Они не просто поймали шпиона или предотвратили взрыв. Они переписали сценарий Холодной войны, вырвав инициативу из рук противника. И сделали это чисто, без лишнего шума, руками нескольких человек.

Зуев придвинул к себе лист плотной ведомственной бумаги с золотым гербом. Достал из прибора перьевую ручку. Открутил колпачок.

Серов, все это время сидевший неподвижно, невольно подался вперед. Он знал, что сейчас пишется резюме, которое определит судьбы.

Перо Зуева с легким скрипом коснулось бумаги. Полковник писал размашисто, уверенно, формулируя резолюцию для высшего руководства Комитета. Серов, как ни старался сохранить профессиональную отстраненность, скосил глаза. Зрение оперативника, привыкшее выхватывать детали из темноты и хаоса, сработало безотказно.

Перевернутый вверх ногами текст легко читался. Вязью синих чернил Зуев выводил:

«…в связи с исключительными результатами операции…»

«…ходатайствую перед руководством…»

Слово «ходатайствую» резануло по глазам. Серов замер. В бюрократическом языке Конторы это слово, написанное рукой начальника отдела такого уровня, означало успех. Но о чем именно ходатайствовал Зуев?

Полковник закончил писать, поставил жирную точку и размашистую подпись. Приложил пресс-папье, промокнув чернила, и аккуратно убрал документ в отдельную папку, предназначенную для прямой передачи в секретариат Председателя. Тайну резолюции полковник оставил при себе.

Он поднял взгляд на своего подчиненного. В глазах начальника отдела больше не было бюрократического холода, только деловое одобрение.

— После согласования готовь представления на себя и Ланцева, Юрий Петрович, — произнес Зуев ровным, лишенным эмоций голосом, в котором, однако, чувствовалась стальная уверенность. — Думаю, руководство меня поддержит. Вы оба отработали достойно.

Серов вытянулся, чуть заметно кивнув. Задавать уточняющие вопросы — на что именно готовить представления — было не по уставу. Система сама определит вес их заслуг. Но тон Зуева говорил о том, что это будут не просто дежурные грамоты.

Полковник закрутил колпачок ручки и, положив руки на стол, позволил себе сменить официальный тон на более человеческий.

— Кстати, о нашем молодом даровании, — Зуев чуть прищурился. — Где он сейчас? Направление по Зоне категории «90» функционирует как часы, крот на Лубянке вычищен, МАГАТЭ умыло руки. Надеюсь, он не ищет новых приключений на свою голову, пока мы тут оформляем бумаги?

Серов позволил себе теплую, искреннюю улыбку. Напряжение последних недель наконец-то начало отпускать.

— Никак нет, товарищ полковник, — ответил Серов, и в его голосе прозвучало искреннее уважение. — Виктор Сергеевич в данный момент находится вне оперативного доступа.

— Вот как? — Зуев приподнял бровь. — И где же?

— Наслаждается тишиной, товарищ полковник, — Серов улыбнулся шире. — Он в заслуженном отпуске с молодой супругой. Медовый месяц, который нам пришлось прервать, наконец-то вступил в свои законные права.

Зуев хмыкнул, качнув головой. На суровом лице старого чекиста мелькнула тень понимания.

— Что ж… Пусть отдыхает, — полковник посмотрел на закрытую папку с отчетом. — Пусть набирается сил. Потому что, когда он вернется, работы у нас прибавится. Мы отбили эту атаку, Юрий Петрович. Но главная война, война за умы и будущее, только разворачивается.

Глава 18

«Условия новой задачи»

Южное солнце щедро заливало раскаленную гальку закрытого ведомственного санатория на Черноморском побережье. Густой, напоенный солью и ароматами нагретых кипарисов воздух казался почти осязаемым, особенно после промерзлых, колючих ветров Свердловска-46. Где-то вдалеке, за волнорезами, кричали чайки, а ритмичный, убаюкивающий шум прибоя сливался с негромким гулом голосов отдыхающих.

Я сидел в брезентовом шезлонге, щурясь сквозь темные стекла солнцезащитных очков. В руке медленно нагревалась пузатая стеклянная бутылка «Тархуна», покрытая крупными каплями конденсата, а на маленьком столике рядом истекал сладкой белой каплей в бумажном стаканчике настоящий советский пломбир с деревянной палочкой. Вкус из прошлого, который в моем времени уже не найти.

Я находился в законном медовом месяце. Моя жена была рядом. Море ласково лизало камни. Но парадокс моей природы заключался в том, что Череп не умел уходить в отпуск. Он продолжал работать, методично раскладывая по полочкам события последних недель, словно пасьянс из оперативных карт.

Я смотрел на блики солнца в воде и думал о том, что произошедшая на Урале катастрофа, едва не перечеркнувшая мою жизнь и судьбу всей страны, в конечном итоге сыграла роль жестокой, но спасительной шоковой терапии.

Если бы не этот сбой, если бы система продолжила работать в своем привычном, бюрократически-благостном ритме, гниение шло бы незаметно. Но взрыв на реакторе сработал как дефибриллятор. Он встряхнул всех. Заставил неповоротливую махину госбезопасности работать на повышенных оборотах.

Именно этот кризис привел к командировке на Урал кадрового офицера РУМО Питера Романчука. Американцы были так уверены в своем триумфе, так жаждали зафиксировать нашу технологическую смерть, что сами отправили к нам человека с ключами от своих тайн. И мы переиграли их.

Прибытие Романчука позволило мне замкнуть логическую цепь. Вычислить высокопоставленного крота в нашей собственной системе. Мы не просто спасли реактор БН-800. Мы спасли жизни десяткам