Зона категории «90» - Дмитрий Штиль

салоне личного автомобиля, Щукин устроил сцену ревности гражданке Логиновой. В ходе возникшей ссоры он нанес ей несколько ударов туристическим ножом. Женщина смогла вырваться из машины и позвать на помощь. На ее крики отреагировал случайно проходивший мимо гражданин… — полковник сделал крошечную паузу, словно отдавая дань уважения человеку, чье имя затерялось в этой грязной шпионской истории. — Простой советский инженер, возвращавшийся с работы. Он попытался обезоружить Щукина. В ходе завязавшейся борьбы Щукин нанес инженеру смертельное ножевое ранение в область сердца. Гражданин скончался на месте. Логинова выжила благодаря своевременной медицинской помощи.

В кабинете стало еще тише. Полковник Зуев молча сжимал кулаки. Серов смотрел перед собой немигающим взглядом.

Убить невинного человека, прохожего, который просто попытался спасти женщину… Это была не просто измена Родине. Элитный разведчик на поверку оказался пьяным убийцей.

— Самое парадоксальное в этом деле, товарищи, — контрразведчик закрыл папку и снял очки, впервые позволив себе эмоциональную оценку, — это показания самого Щукина после ареста. Оказавшись в камере следственного изолятора по обвинению в бытовом убийстве, он… испытал облегчение.

Я поднял голову и посмотрел на докладчика.

— Тюремная камера стала для него убежищем от его собственной паранойи, — пояснил офицер ВГУ. — Он больше не должен был прятаться, не должен был ждать ареста за измену. Изоляция спасла его от невыносимого груза двойной жизни. Именно поэтому ЦРУ, потеряв с ним связь и не имея возможности вытащить его из тюрьмы, приняло решение пустить в расход сданную им агентуру. Источник был потерян для них безвозвратно.

Докладчик сел на место.

Тишина в кабинете была тяжелой. Никто не спешил брать слово.

Анатомия предательства была разложена перед нами. Щукин не был демоническим гением зла. Он был маленьким, уязвленным, тщеславным человеком. Его история была не про шпионаж в чистом виде, она была про то, как гниет душа, когда в ней не остается ничего, кроме желания обладать вещами.

Американцы не переиграли нас интеллектуально. Они просто нашли в нашем механизме деталь, пораженную ржавчиной мещанства, и слегка на нее надавили.

— Что ж… — голос Зуева прозвучал глухо, словно он говорил через силу.

Полковник посмотрел на меня.

— Лейтенант Ланцев. Ваша оперативная информация спасла десятки наших коллег и агентов. Поняв источник утечки, мы своевременно успели вывести из-под удара наших людей.

Зуев вздохнул.

— Но я хочу, чтобы каждый из присутствующих в этом кабинете понимал: Щукин — это симптом. Болезнь уже внутри. Если мы не научимся выявлять этот вирус… это моральное разложение на ранних стадиях, никакие реакторы и ракеты нас не спасут.

Я слушал полковника, и Череп внутри меня абсолютно хладнокровно констатировал: Зуев прав, но он даже не представляет, насколько. Я знал будущее. Я знал, что произойдет в девяносто первом. Этот вирус вещизма, который математик Нудельман вывел в своих формулах, а Щукин воплотил в жизни, не просто поразит общество. Он сожрет эту страну изнутри, разрушив ее без единого выстрела.

Я сделал свою работу. Я остановил локальную катастрофу. Но глобальный отсчет до распада продолжался.

Спустя два дня.

В кабинете полковника Зуева, начальника отдела Шестого Управления КГБ СССР, Серов сидел за приставным столиком для совещаний, сохраняя неподвижность. Как подчиненный, он прекрасно знал привычки своего руководителя. Зуев не терпел устных докладов, когда речь шла о документах стратегической важности. Полковник предпочитал впитывать информацию с бумаги, вчитываясь в каждую запятую, взвешивая каждую формулировку, сверяя выводы аналитиков со своей внутренней системой координат.

Сейчас перед начальником отдела лежала пухлая, перевязанная суровой нитью папка. Это был итоговый доклад о ликвидации кризиса на объекте «Кедр-14» и пуске реактора БН-800.

Зуев читал медленно. Его лицо оставалось бесстрастным. Но Серов, изучавший шефа годами, видел, как чуть заметно напрягаются скулы полковника на особо важных абзацах. А читать там было что. Серов сам собирал эту аналитику, привлекая лучших экспертов из смежных ведомств, и знал: масштаб описанного внутри успеха менял ход истории.

Полковник Зуев перевернул очередную страницу, углубляясь в макроэкономический блок. Докладная записка была составлена с математической точностью.

«Согласно экспертному заключению №418/С-ОВ Аналитического центра Государственного планового комитета СССР (Госплан) во взаимодействии со специалистами Министерства энергетики и электрификации, — гласил текст документа, — успешный вывод экспериментального реактора на быстрых нейтронах БН-800 на проектную мощность в единой связке с вычислительными алгоритмами системы ОГАС создал прецедент глобального экономического значения».

Зуев чуть сдвинул очки на переносицу, вчитываясь в сухие столбцы цифр. За этими цифрами стояло спасение государства.

В докладной подробно расписывалась оперативная обстановка на внешнем контуре. Аналитики Первого главного управления предоставляли выкладки: администрация Рейгана совместно с ЦРУ разработала и уже начала реализовывать долгосрочную доктрину экономического удушения Советского Союза. Главная ставка делалась на нефть. Вашингтон вел беспрецедентные, кулуарные переговоры с монархиями Персидского залива, в первую очередь с Саудовской Аравией. Цель американцев была прозрачна и смертоносна — заставить Эр-Рияд кратно увеличить квоты на добычу углеводородов. По расчетам аналитиков из Лэнгли, это неизбежно привело бы к катастрофическому обрушению мировых цен на нефть. Для советской экономики, плотно сидевшей на «нефтяной игле» и зависящей от валютной выручки для закупки продовольствия и технологий, такой демпинг означал бы тотальный дефицит, остановку промышленных программ и глубочайшую стагнацию.

США готовились нанести удар в самое уязвимое место. Диверсия на уральском реакторе должна была стать катализатором этого процесса, навсегда отрезав Союз от альтернативных, неисчерпаемых источников энергии. Но теперь все изменилось. Зуев читал выводы экспертов Академии наук и испытывал профессиональное удовлетворение.

«Синхронизация генерации БН-800 с логистическими матрицами ОГАС, — сухо констатировал Госплан, — позволила создать на территории Уральского промышленного кластера автономную, неуязвимую для внешних ценовых шоков экономическую зону. Дефицит электроэнергии для энергоемких производств ликвидирован полностью. Себестоимость производимой продукции военного и двойного назначения уже на текущем этапе снижена на 27,4%. Вычислительные мощности ОГАС, внедренные на базовых предприятиях, в автоматическом режиме устраняют логистические разрывы, ликвидируют перепроизводство и блокируют коррупционные издержки (так называемые „приписки“). Урал трансформируется в автономное производственное сердце страны».

В заключительной части экономического блока стоял прогноз, от которого у любого западного советолога волосы встали бы дыбом. Госплан, опираясь на уральский прецедент, уже готовил закрытое постановление о масштабировании проекта. Реакторы нового типа в связке с кибернетической системой управления экономикой планировалось поэтапно развернуть по всей территории СССР. Это был ответный удар колоссальной силы. Страна получала инструмент, делающий ее нечувствительной к любым манипуляциям на мировом нефтяном рынке. Американская стратегия удушения летела в пропасть.

Зуев перевернул еще несколько листов, переходя к разделу контрразведывательного обеспечения. Эта часть отчета, подготовленная Вторым