Отморозок Чан 2 - Исаак Вайнберг

– Устал? Иди сразу руки мой, и посуду тогда захвати – у раковины оставь. Я пойду суп тебе налью. Только сварила. Щи с капустой квашенной – как ты любишь.

Снимаю ботинки. Беру тарелки со скамейки.

– Погоди, Саш. Пояс-то забыл. Давай помогу.

Она снимает с меня пояс с инструментами, закидывает на плечо и, потрепав меня по щеке, скрывается за дверью.

Иду по коридору на кухню – она в самом его конце. Прохожу курящего дедулю – дед Толю: он кивает мне, я отвечаю тем же. Прохожу несколько дверей, из одной из них выбегают дети, чуть не сбив меня с ног.

– Сеня, Лёша! А ну-ка прекращайте по коридору носиться, пока кого-нибудь не покалечили!

– Хорошо, дядь Саш! – крикнул один их них, впрочем, даже и не думая останавливаться.

Дошёл до кухни. Просторное помещение с кучей столов, настенных ящиков, двумя раковинами и пятью газовыми плитами. Высоко под потолком натянуты бельевые верёвки, на них сейчас сушится постельное бельё, несколько штанов, куча носков, майки, одно платье. Подошёл к нашему столу: он располагался у раковины. Поставил посуду, включил воду, принялся мылить руки куском хозяйственного мыла.

Эх, тяжёлый был день… Взялся за крупный заказ: в большой квартире на четырнадцать комнат нужно все двери поменять: у них пожар случился – вот только ремонт заканчивают. Ох и мороки: проёмы все разного размера, двери кривые, а пол…

В коридоре раздались крики. Перепуганные.

Даже не выключив воду и не смыв с рук мыло, бегу в коридор и замираю как вкопанный…

Весь коридор в крови. У стен лежат растерзанные дети, дед Толя ещё стоит на ногах, он повернут ко мне спиной, его отсечённые руки лежат на полу у его ног. Перед дядей Толей под самый потолок, а он тут выше четырёх метров, вытянулась огромная тварь – ей пришлось сильно сгорбиться, чтобы уместиться в коридоре. Тощее существо с несколькими десятками тощих длинных рук, в хаотичном порядке торчащих из тела, кулаки некоторых лежат на полу вместе с огромными ножами, которые сжимают, другие не достают до пола, но тоже сжимают ножи. Мертвецки бледное, старческое морщинистое тело твари с обвисшими сиськами было настолько же отталкивающим и пугающим, насколько прекрасным и притягательным было её лицо: доброе лицо красивой молодой девушки.

Она заметила меня и буквально парализовала взглядом. Она смотрела на меня с той нежностью, с которой мать смотрит на только что рождённого ребёнка. Какая же она красивая…

Склонила голову набок. Взмах руки, и огромный нож разрубает деда Толю пополам. Внутренности сыпятся на пол со звуком, рождающим неприятную ассоциацию с высыпающейся из бочки гниющей рыбой, а затем половины разрубленного тела с чавканьем разваливаются по сторонам, оголяя кости и оставшиеся внутри органы.

– Оплодотвори многорукую Сестру Боли или умри страшной смертью от тысяч кровоточащих ран, оставленных её кинжалами… – произносит Тварь красивым, бархатистым голосом. Тон её спокоен, его даже можно назвать умиротворяющим. – Ей нужен сын, чтобы съесть его, или дочь, чтобы забрать себе её руки…

Тварь, качаясь и хрустя костями, направляется ко мне. Руки с ножами волокутся по полу за ней следом, лезвия ножей подпрыгивают и стучат, цепляясь за пластиковые плитки.

Глава А12. Бог Боли

Я развернулся и убежал обратно, на кухню.

Господи боже, что же мне делать? Я не смогу пройти мимо этой… твари! Она слишком большая – занимает весь коридор… Как она попала в нашу квартиру?

Господи боже… Я забыл запереть дверь…

Это я виноват! Я нас всех погубил!

Надо спасать жену… Надеюсь, она не выйдет в коридор, надеюсь, додумается запереть дверь…

Быстро подошёл к окну, выглянул наружу. Слишком высоко… В лучшем случае сломаю ноги, а ради чего? Вдруг эта тварь сможет спрыгнуть следом или сползёт по стене: вон у неё сколько рук, а рост какой…

В этот момент в кухню, пригнувшись ещё больше, чтобы пролезть в дверной проём, вошла тварь…

– Что… что тебе от м… от меня н… нужно?? – заикаясь от ужаса спросил я. – Поч..чч…чему ты всех уб..бб..иваешь??

– Чужие дети не нужны Сестре Боли – они не её, и она убила их. Старый мужчина не нужен ей: он не может оплодотворить её, и она убила его. Но ты можешь. Дай ей своё семя: она выносит сына, чтобы съесть его, или дочку, чтобы забрать её руки.

Тварь упала назад и упёрлась несколькими кулаками в пол, став похожей на какого-то жуткого паука. Голова, прижатая к груди, продолжала с любовью смотреть на меня. Те руки, которые не помогали ей стоять на полу, сейчас поднялись вверх, направив в мою сторону лезвия ножей, и раскачивались под потолком, словно хвосты скорпионов, готовящих смертоносную атаку.

– Войди в Сестру Боли. Отдай ей своё семя…

Я рванул вперёд. Сбоку эту тварь было не обойти – слишком мало места; сверху тоже – там ножи. Но между спиной и полом оставался большой просвет. Должно получиться…

Я буквально прыгнул в этот просвет. Упал, оказавшись под спиной твари, и быстро пополз вперёд.

Оказавшись в коридоре, вскочил на ноги и побежал.

В нос ударил запах гниющей человеческой плоти. Передо мной вытянулся тёмный, заваленный всяким хламом и разрушенной мебелью, коридор. Облезшие обои, частично обвалившийся потолок, разбитые стёкла оконных рам, с гулом гуляющий ветер. Коридор тускло освещали свечки, расставленные по облупившимся подоконникам, и другие свечи размером побольше, стоявшие в грязных блюдцах, выстроившихся в неровную линию по центру коридора. Судя по огромным наплывам воска в блюдцах, в них палили свечи уже очень долго. По стенам коридора лежали мертвецы: мужчины, женщины. Голые и покрытые десятками колотых ран. Тут были как уже разлагающиеся тела, так и совсем свежие.

– Какого, блять, хуя? – вслух удивился я, скривив в непонятках ебальник.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы догнать: меня опять сглючило.

Вот блядство… Я был каким-то ебучим Сашей, который пришёл с работы. У меня была жирная жена, которая хотела накормить меня щами. Да я, блять, ненавижу щи… А ведь я считал, что всё окей: никаких сомнений в том, что я Саша и люблю толстожопое уёбище у меня не было. Да ёбаный рот, я не сомневался даже в том, что пиздец как люблю щи…

Сзади раздался хрип. Я моментально вспомнил тварь, просившую её трахнуть. Я, конечно, бывал на шлюшьих станциях и в голодные времена ебал такое, что страшно и стыдно вспомнить, но это… Нет, в такую поеботу я свой хуй не засуну даже за самую охуенную