Отморозок Чан 2 - Исаак Вайнберг

лошадьми. По сторонам от дороги высятся оштукатуренные дома с белёными гипсовыми выебонами вокруг окон и не только. На улице уже темно, но работают фонари: мерцают как-то странно и тускло – видать, масляные.

Я попал в семнадцатый век что ли, блять?

Охуенно. Мой любимый период: бабы в "зефирных" платьях, с небритыми ногами, а если повезёт, и с усами; манерные мужики в трико, пахнущие нафталином и пудрой. Хотя, насчёт нафталина, может, я и погорячился – его вроде позже изобрели… Я чёт об этой хуйне читал.

Сука, ебать я задрот, а… Аж стыдно стало на секунду. Начитался хуйни всякой, стал экспертом по семнадцатому веку и нафталину. Учёный, блять… От учёбы до сосания хуёв – один шаг, Чан! Даже не шаг, а ровно столько, сколько у человека от носков до рта расстояние, потому что заучке достаточно всего один раз оступиться, равновесие мужское потерять, и он ртом упадёт прямо на мужичачий хуй. Сто, блять, процентов. Не знаю, откуда у меня такая уверенность, но есть в этих учёных, и писателях, и читателях что-то такое… Гомосятское, пидорское, в самом гнусном из смыслов.

Короче, больше не буду книг читать: ясно, что опасное это дело. Капитан вон начитался уже в космосе: ходит теперь с открытым ртом и глазами, полными надежды… Или не ходит. Сейчас, может, уже и нашёл себе парня, пидор.

– Господин оступился? – поинтересовался какой-то жеманный голос. – Изволите принять помощь от неравнодушного к вашей ситуации прохожего?

Поднял взгляд на говорящего:

– Ёб. Же ж. Твою. Мать… – медленно проговорил я, разделяя слова.

Охуению моему не было предела. Надо мной навис какой-то уёбок, одетый в… бабу.

Нет, реально, он натянул на себя бабу как какой-то ебучий плащ. Баба разорвана пополам, выпотрошена и небрежно сшита в некое подобие накидки. Бескостные руки с отрезанными кистями натянуты как рукава, из свёрнутой кожи головы сделан какой-то ебучий меховой, а точнее волосяной воротник. Что сюртук был пошит именно из бабы, я понял по сиськам, висящим у груди мужика словно вывернутые карманы. На голове мужика, словно парик, нахлобучен чей-то скальп. Предположу, что скальп женский, так как уложенные в нелепый пумпидур волосы явно очень длинные. Скальп плохо держится на башке ебанутого, так что он дополнительно зафиксировал его синей изолентой, примотав к башке, и закрепил под нижней челюстью. В руке у "франта" трость, а точнее кривая сухая ветка.

– Месьё? – вопросительно уставился на меня щёголь, явно ожидая ответа.

– Отъебитесь-ка срочно, – с отвращением скривил еблет я, поднимаясь на ноги. – Ваше, блять, благородие…

– Да, конечно, тут недалеко: дойдёте до Апраксина переулка, и во втором от перекрёстка доме будет п…

– Заткнись нахуй, а. Я тебя ни о чём не спр… Ебать твой рот…

Я внезапно охуел ещё больше, потому что отвёл взгляд от ебанутого модника и снова увидел улицу. Она изменилась.

Повозки с лошадьми на самом деле двигались без лошадей. Не на силе магии, разумеется, а на силе какого-то запредельного безумия.

Прямо сейчас я смотрел на голого мужика, который сидел на спине другого голого мужика, а ноги запихнул в ебальники ещё двух голых бедолаг, типа как в стремена. Мужики под ногами медленно ползли вперёд с ногами наездника во рту, челюсти их безнадёжно разъёбаны, видимо, пятками наездника во время бесчисленных агрессивных скачек. Мужик-седло полз на четвереньках с той же скоростью что и "стремена".

Вот тут я понял, что это была не повозка, а просто мужик на коне. Но повозки тут тоже были, и одна из них как раз приближалась ко мне, позволяя как следует охуеть от её вида.

Мужик с подругой сидят на ещё одном мужике, которого за ноги, пыхтя от усердия, волокут за собой двое ёбнутых. Мужик-повозка явно мёртв, и наполовину стёрся о камни, видимо, накатав в своей незавидной роли немало километров. У "лошадей" через дырявые щёки пропущены верёвки, концы которых мужик в "карете" использует как вожжи. Мужик этот громко смеётся и в какой-то момент передаёт вожжи подруге, целуя её в щёку. Она выпучивает глаза и водит верёвками во все стороны, словно никогда не управляла повозкой и теперь боится, что они разобьются на той, несомненно бешеной в их воображении, скорости, на которой летят по улице. Наряжены они в человечину примерно по той же моде, что и предложивший мне помощь франт, хотя на бабу накручено не меньше пяти "кожаных мешков", изображающих пышное платье, а на голову напялена вспоротым брюхом частично "ощипанная" дохлая собака, с воткнутой в бок палкой, видимо, изображавшей перо.

Дома́ теперь не казались такими выдроченными: выбитые окна, исписанные балончиками и маркерами стены, обвалившаяся штукатурка, разъёбанная лепнина. Вместо фонарей – бочки с торчащими из них обломками горящей мебели и горы горящих же покрышек. Дорога не мощёная, а асфальтированная, сильно побитая, а жидкой грязи на ней не было, в отличие от приглючившей мне чуть ранее версии реальности.

Воздух разорвал звук колокола. Тревожный, быстрый, предостерегающий.

– О нет… – глаза по-прежнему стоящего в шаге от меня франта расширились от ужаса. – Полуношные бестии!

– Полуношные бестии? – скривил ебло я. – Это ещё что за хуйня?

– Поистине жутки создания! Порождения истинного безумия!

– Да тут, блять, целая улица "порождений истинного безумия"…

– Дурное время для праздных бесед, мсьё, потому буду краток! Полуношная бестия – исполинский осьминог, чёрным волшебством скрещенный с пауком, и неведомым, но злейшим в сути своей, проклятием, обречённый ходить по суше, дышать воздухом и питаться людьми. Плод безумной фантазии группы кровожадных ведьм. Проклятье не позволит ему войти в дома́, но улицы ему доступны для охоты каждую ночь, посему никому нельзя оставаться вне жилья, когда бестия, гонимая голодом, выходит на поиски пищи – это равносильно смерти. А теперь я должен поспешить домой к своими милым дочкам, а вас, мой новый друг или случайный прохожий, молю всеми богами: превзойдите любые противоборствующие вам обстоятельства, но не оставайтесь на улице этой ночью…

Глава А10. Осьминог на ужин

Городской франт поспешно съебался, стуча палкой по асфальту. Да все съебались: улица опустела буквально за две минуты, которые я простоял в полном ахуе, не двигаясь и даже ни о чём не думая.

Но вот, наконец, умственное оцепенение, вызванное беспредельным охуением, спало, и жернова в моей голове снова закрутились, поспешно перетирая весь увиденный мной пиздец в мысли.

Во-первых, не могу не заметить положительную тенденцию: глюки хоть и случаются, но отступают всё быстрее: сейчас я не больше минуты видел семнадцатый век, а потом