Федька Волчок 3 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Не извольте беспокоиться, барин, — он поклонился.

— Какой я тебе барин, Анисим? — вздохнул я и добавил:

— Я на тебя надеюсь.

— Не извольте беспокоиться, — повторил приказчик, — все будет в полном порядке.

Когда я вышел, Зверев ждал меня уже у запряженной коляске, скармливал жеребцу яблоки из стоящей рядом, на садовой скамье, корзины. Тот аккуратно брал плод с его ладони мягкими губами.

Мы выехали с Томской на Московский проспект и скоро были у дома начальника Алтайского округа.

— Господина Кублицкого нет дома, — сообщил нам лакей. — Адам Феликсович изволили отъехать с инспекцией.

— Нам в лабораторию, — сообщил Зверев.

— Дмитрий Иванович, вы бы так и сказали сразу, — как-то слишком ворчливо ответил ему лакей. — Только там смотреть нечего. Господин Кублицкий распорядился все вывезти в полицейское управление. У них вопросов много появилось, днями и ночами тут отирались, все что-то в подвалах выискивали. Адаму Феликсовичу вся эта суета очень не нравилась. Тут ведь у него не только присутственное место, тут и квартира, и зал приемов. Так он распорядился собрать все, погрузить на возы и вывезти прямо к ним во двор, и сгрузить все, — сообщил словоохотливый лакей. — Ой, как полицейские ругались, да все больше матерно, когда увидели эту гору у своего крыльца!

— Странно, а почему вещи не отдали в общество любителей истории Алтая? Или Штильке? Да хоть мне, в обсерваторию метеорологическую? Там ведь такие приборы редкие, уникальные даже, — возмутился Зверев.

— Вот Штильке тоже приходил, очень ругался, — сообщил лакей, с явным удовольствием вспоминая скандал, который устроил Василий Константинович. — Так господин Кублицкий его к начальнику полицейского департамента отправил. Сказал, иди, забирай. Он только ушел, тут же чиновник особых поручений из полиции прибежал — и тоже со скандалом, мол, почему без документов, почему к полицейскому участку, почему без описи. Вопросов задал штук сто. Вот господин Кублицкий и поехал с инспекцией. Еще и сказал напоследок, что мол, вспылил, шибко ему надоели полицейские в его доме. Теперь вот исправлять придется.

Дальше мы слушать не стали.

— На ловца и зверь бежит, — тихо сказал ему. — Если я не ошибаюсь — а я не ошибаюсь, то Штильке сейчас у полицейского участка. Спасает то, что можно спасти.

— Пошли, тут два шага, — Зверев согласно кивнул и первым покинул фойе.

— Думаю. Да, так лучше. Лабораторию в другой раз осмотрим. Может, я что-то свежим взглядом увижу.

Глава 17

До полицейского участка от дома начальника Алтайского округа дошли быстро, да и что там идти — метров пятьдесят. Сразу прошли во двор и тут же на нас обрушился гул голосов: Штильке с кем-то ругался, перекрывая своим пронзительным голосом ответы оппонентов.

— Вы что творите, вандалы⁈ — кричал он.

Ему возражали сразу несколько человек, но из-за его криков было не разобрать, что именно отвечают.

— Полицейские никогда такого нагоняя не получали, — усмехнулся Зверев.

— Да слышу, устроил им взбучку Василий Константинович, — согласился с Дмитрием Ивановичем.

Мы подошли к прозекторской, в которой, собственно, и скандалили. Нам навстречу выскочил лощеный молодой человек, показавшийся мне смутно знакомым. Я точно его где-то видел, но не смог сразу вспомнить, где именно.

Через открытую дверь окинул взглядом прозекторскую. В ней свободного места практически не было, пол, столы — все было уставлено ящиками, одни были забиты досками, другие стояли открытыми. Полицейский смущенно топтался в углу, Штильке, воинственно задрав густую, жесткую бороду, наседал на него, потрясая кулаками.

— Василий Константинович, не надо так ругаться, сейчас все сделаем! Уже за телегами отправили людей, — увещевал разбушевавшегося общественника урядник.

Когда мы вошли, он просто выдохнул, радостно кинулся к Звереву и, схватив его руку, начал трясти.

— Как я рад! Как рад, что вы изволили так вовремя прийти! — в его голосе слышалось неподдельное облегчение.

— Что за шум, а драки нету? — поинтересовался Зверев.

— Сейчас будет! — рявкнул Штильке. — И драка будет, и мордобой, и членовредительство! Это надо же так свалить в кучу ценнейшие приборы! Им требуется деликатное обращение!

Он взял в руки барометр, протянул его Звереву.

— Это заберите к себе, в метеообсерваторию.

— Я все заберу, не переживайте, Василий Константинович, — уверил Штильке Зверев.

В прозекторскую заглянул мужик, снял шапку и смял её. Он топтался на пороге, не смея — или побоявшись — войти внутрь.

— Что грузить? Куда грузить? — пробубнил он.

— Сами погрузим. Здесь все слишком хрупкое и слишком ценное. Соломы в воз подстелил? — Штильке, грозно задрав бороду, уставился на извозчика.

— Обижаете, господин хороший, солома в телеге — первое дело, — кажется мужичок обиделся.

Оборудование и приборы из лаборатории Засса переносили втроем, полицейского и извозчика Штильке не подпустил к имуществу покойного немца на пушечный выстрел. Они стояли в паре метров от телеги, наблюдая за переноской. Через полчаса прозекторская опустела.

— Вот что, голубчик, езжайте до метеообсерватории, знаете где? — уточнил у извозчика Зверев.

— Да как же не знать-то? — развел руками мужик. — На Первой Прудской вроде. Город-то у нас небольшой, не Питер чай, не Москва.

— Вот и отлично, туда и езжай. Только чтобы осторожно мне, шагом, шагом, — Зверев погрозил ему пальцем. — И без меня чтобы не разгружал!

— Да понял я, понял, господин! — мужик взял вожжи и, крикнув:

— Но! Пошла, родимая! — пошел рядом с телегой.

— Федор, я за своей коляской и на Прудской, в обсерваторию. Ты со мной?

— Нет, Дмитрий Иванович, нам с господином Штильке поговорить надо, — отказался я от предложения, хотя поучаствовать в сортировке и разборе имущества Засса очень хотелось.

Мы со Штильке вышли на Московский проспект.

— Пройдемся, Федор, — предложил Василий Константинович. — Не против неспешной прогулки со стариком?

— Да что вы, ну какой вы старик? — возразил ему. — Да вашей энергии любой юноша позавидует. И потом, пятьдесят три года — разве это возраст?

По проспекту проезжали коляски, пассажиры которых, завидев Штильке, поднимали шляпы. Штильке со всеми чинно раскланивался, и неторопливо шел дальше, опираясь на трость. А я свою снова забыл, оставил в доме Зверева. За