Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд

Мой «Студебеккер» смотрелся здесь инопланетным кораблем, но охрана у шлагбаума, увидев правительственный пропуск, взяла под козырек.

Бориса Шумяцкого я нашел в третьем павильоне. Здесь царил рабочий беспорядок: рабочие собирали какие-то декорации и звон пилы перемежался со стуком молотков. Снимали что-то историко-революционное — в углу, на фоне фанерной стены, изображающей цех, курили актеры в матросских бушлатах и кожанках, ожидая команды.

Главный киноначальник страны стоял посреди этого бедлама и о чем-то горячо, с активной жестикуляцией, спорил с высоким худым мужчиной в просторной режиссерской блузе.

— Борис Захарович! — окликнул я, перешагивая через кабель.

Шумяцкий обернулся, мгновенно прервав спор и сменив гневное выражение лица на радушную улыбку.

— Леонид Ильич! — он тут же пошел мне навстречу, поздоровался, схватив мою руку двумя руками. — Какими судьбами в нашем балагане? Неужели решили в кино податься? Типаж у вас подходящий, героический…

— В другой раз, — усмехнулся я, пожимая его руку. — Кино — это прекрасно, товарищ Шумяцкий. «Веселые ребята» Вождю очень понравились, кстати. Вчера смотрели.

Шумяцкий расцвел.

— Понравились? Ну, слава богу! А то мы переживали…

— Но я к вам по делу. Техническому. Мне нужно чудо.

— Какое?

— Тот самый аппарат, что звук пишет. Шоринофон.

Улыбка сползла с лица начальника ГУКФ.

— Зачем вам этот прибор? Это же спецтехника, дефицит… К тому же очень хрупкий: не дай бог, поломаете!

— Ну, скажем так, ЦК интересуется. Мне нужен полный комплект: аппарат, микрофоны, запас пленки. И сам изобретатель. Прямо сейчас.

Шумяцкий понятливо кивнул, хотя в его глазах и читалось недоумение — зачем партийному функционеру спецтехника? Но спорить с человеком из ЦК, вхожем в самые высокие кабинеты, он не решился.

— Идемте, — махнул он рукой в сторону кирпичного здания, виднеющегося за лесами стройки. — Шорин там, у себя в «берлоге». Колдует над новой оптикой.

Мы вышли из павильона, и, огибая штабеля стройматериалов, двинулись в сторону техкорпуса.

— Борис Захарович, — сказал я, глядя на кипящую стройку. — «Веселые ребята» — это, конечно, победа. Фильм интересный и знаковый. Но вот темпы… Вы меня простите, но это никуда не годится. Александров когда натуру снимал? В Гаграх? Прошлым летом?

— Так точно, в тридцать третьем, — подтвердил Шумяцкий.

— А на экраны когда? К Новому году? Полтора года на одну музыкальную комедию? Это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

Шумяцкий развел руками.

— Монтаж, озвучка, джаз-оркестр… Это же штучный товар, Леонид Ильич! Искусство!

— Искусство должно стать индустрией. Как у американцев. У них в Голливуде конвейер: сценарий — съемка — монтаж — прокат. Два месяца на фильм, не больше. Они их пекут, как пирожки. И нам так надо. Стране нужны герои, нужны эмоции. Если мы будем рожать по одному шедевру в пятилетку, зритель от скуки взвоет. Нам нужен советский Голливуд не на словах, а на деле.

Начальник кинопрома только вздохнул, открывая тяжелую железную дверь технического корпуса.

— Где Сашка? — буднично осведомился он у пробегавшего мимо рабочего. Тот кивнул на дверь одного из кабинетов.

Александр Федорович Шорин, легендарный изобретатель звукового кино, оказался похож на классического безумного ученого: взъерошенный, в халате с пятнами реактивов, с горящими глазами за толстыми линзами очков.

— Александр Федорыч, вот, товарищ из ЦК — твоей аппаратурой интересуется! — сообщил ему Шумяцкий с видом «ходят тут всякие, вот и этот свалился на наши головы, я, честное слово, не при чем!»

Впрочем, изобретатель не стал ходить вокруг да около и менжеваться.

— Аппаратура? Вот, — он с гордостью похлопал по деревянному ящику размером с добрый чемодан. — Модель 4. Пишет на стандартную 35-миллиметровую пленку. Механическая запись, резцом.

— Сколько влезет на одну катушку? — спросил я, открывая крышку и разглядывая сложную систему роликов.

— Если писать музыку — минут десять. А если речь, да на малой скорости, да в восемь дорожек… — Шорин прикинул в уме. — Часов восемь непрерывно. Триста метров пленки — это вам не шутки.

— Забираю, — кивнул я.

— Позвольте! — возмутился изобретатель. — Это лабораторный образец! У меня на него очередь!

— Александр Федорович, — я положил руку ему на плечо. — Считайте это полевыми испытаниями особой государственной важности. Если аппарат не подведет — я лично буду ходатайствовать о премии.

Шумяцкий за спиной изобретателя сделал страшные глаза и кивнул: мол, отдавай, не спорь.

Обратный путь до центра занял минут двадцать. «Студебеккер» летел как птица, распугивая сигналом редких извозчиков и неповоротливые «полуторки». Но уже на подступах к Арбату, когда я закладывал вираж в переулок, мощный мотор вдруг чихнул. Раз, другой. Тяга пропала, машина дернулась, словно споткнувшись.

Я бросил взгляд на приборную панель. Стрелка уровня топлива лежала на ограничителе, укоризненно указывая на «Empty».

Черт. Восьмицилиндровый «американец» любил покушать, а я в суматохе последних суток — дача, ночной рейс, утренняя гонка — совсем забыл про бак. Пришлось сбросить газ и, молясь всем автомобильным богам, дотягивать последние метры буквально на парах бензина.

К массивным воротам особняка на Знаменке — штаб-квартире Разведупра — я подкатил уже накатом, в полной тишине заглохшего двигателя, чудом не встав посреди улицы. Начальник ГРУ ждал бумаг или докладов, но когда я начал заносить в прихожую деревянные кофры с маркировкой «Москинокомбинат», его брови поползли вверх.

— Вы решили переквалифицироваться в таперы, Леонид Ильич?

— Хуже, Ян Карлович. В звукооператоры.

Вскрыв одни ящик, я показал его содержимое:

— Это шоринофон. Пишет звук на кинопленку. Восемь часов непрерывной записи. Никаких смен пластинок, никаких пауз.

Берзин подошел ближе, разглядывая сапфировый резец.

— Восемь часов? — переспросил он. — Ну, это совсем другое дело!

— Да. Ваши техники должны спрятать это в квартире соседей. Микрофон вывести через стену или вентиляцию. Когда к Николаеву вновь явится кто-то подозрительный — пускайте запись. Если нужны подробности — берите самого изобретателя, Шорина. Пусть расскажет и покажет, что, куда, и как.

— Сделаем, — кивнул Берзин. — Громоздко, конечно, но результат того стоит. Если этот ваш Николаев действительно что-то замышляет, мы услышим все. Даже как он дышит.

Совсем уж собравшись уходить, я вдруг вспомни про свою проблему.

— Да, Ян Карлович. И можете распорядиться заправить мою машину?

Берзин понимающе хмыкнул.

— Не получили талоны на бензин? Конечно, поможем!

Возвращаясь в свой рабочий кабинет, я