Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд

Сталин тоже смеялся. Ему явно нравилась эта сцена — погром чванливого буржуазно-нэпманского быта, устроенный простыми животными. Он вытирал выступившие от смеха слезы и довольно кивал.

Только Ягода сидел неподвижно, вежливо кривя губы в нужных местах, но его глаза оставались холодными стекляшками. Ему этот балаган был чужд.

Мне, видевшему это фильм несколько раз, интересно было не происходящее на экране, а, скорее, реакция зрителей. Картина, определенно, нравилась, и одной из главных причин был звук. Это был не тапер, бренчащий на пианино в углу! Полноценная, синхронная звуковая дорожка резко меняла восприятие происходящего на экране. Голоса актеров, музыка Дунаевского, мычание коров, звон битой посуды — всё сливалось в единый, непрерывный поток.

Сама история и актерский состав тоже были хороши. Столбовая дворянка Орлова прекрасно играла простушку–домработницу, еврей Утесов — блондина-пастуха. Все снято, в общем-то, по голливудским лекалам. Товарища Александрова можно поздравить. Только вот нет голливудского темпа: в американской Фабрике Грез каждая студия такого рода картины клепает по одной в месяц. Надо будет это как-то изменить…

Фильм закончился под бравурный марш. Вспыхнул свет.

— Хорошо! — вынес вердикт Сталин, раскуривая потухшую трубку. — Весело. Будто месяц в отпуске побывал. Полезное кино, жизнеутверждающее. Орлова — молодец, наш человек. И Утесов… хоть и одэссит, а поет душевно.

— Звук меняет всё, товарищи, — глубокомысленно заметил Жданов. — Великий Немой умер. Да здравствует звуковое кино!

— Да, слышно каждую ноту, — поддержал Микоян. — Америка отдыхает! Наш джаз лучше!

Пока вожди обсуждали достоинства советской комедии, я подошел к проектору, с интересом наблюдая, как механик, — молодой парень из охраны, — сноровисто сматывал пленку обратно на бобину.

И тут меня словно током ударило.

Глава 13

В голове с сухим щелчком встал на место последний кусочек пазла, который мучил меня после разговора с Берзиным.

«Записать не на чем… Пластинки короткие… Минута записи, потом менять надо… Рваный разговор…»

В задумчивости я бросил взгляд на бобину с фильмом.

Звуковое кино. Полтора часа непрерывного звука! Как они его записывают?

Почему я, идиот, зациклился на магнитофонах и виниле? Как дурак, искал технологии будущего или прошлого, а решение лежало прямо перед носом, в настоящем! Звуковое-то кино как то делают! Значит, технология звукозаписи СУЩЕСТВУЕТ!

И, пока вожди обсуждали достоинства советской комедии, я продолжал тупо смотреть, как механик, молодой парень с васильковыми петлицами на воротнике, сноровисто сматывал пленку обратно на бобину.

— Хорошая техника, — заметил я, кивнув на остывающий после киносеанса аппарат.

— Надежная, товарищ Брежнев, — охотно отозвался парень. — «Томск-4». Не подводит.

— Слушай, а как она звук пишет? Можешь показать?

Парень охотно объяснил:

— Вот, видите, вот эту дорожку? — спросил он, показывая зигзагообразную прорезь сбоку пленки, идущую вдоль кадра. Это оптическая фонограмма. Свет проходит через эту «гребенку», попадает на фотоэлемент и превращается в электрический сигнал. А потом — в динамик. Это — система Тагера, но есть и наша, шоринская.

— Шоринская? — переспросил я.

— Ну да. Советского инженера, Александра Федоровича Шорина. У него вообще аппараты хитрые есть — шоринофоны. Они пишут звук механически. Резцом прямо по пленке, как на пластинку, наносится тонкая дорожка.

— И много влезает? — как бы невзначай поинтересовался я. — На одну такую коробку?

Механик пожал плечами.

— Если кино показывать, как сейчас, на двадцать четыре кадра в секунду — то минут десять-пятнадцать. А если… — он на секунду задумался. — Если качество не важно, скажем, просто речь записать, диспетчерскую сводку или доклад, то можно скорость в пять раз снизить. Плюс у Шорина есть адаптеры, они восемь дорожек в ряд режут. Туда-сюда гоняют.

— И сколько в итоге? — я почувствовал, как сердце колотится в ребра.

— Да часов восемь, наверное, можно втиснуть. А то и больше, если рулон километровый зарядить. Кинохроникеры такие ящики любят — поставил в углу, и пусть пишет весь съезд, только пленку успевай проявлять.

Тут меня просто прострелило. Вот оно. Восемь часов. Непрерывно!

Вот на эту-то хреновину мы и запишем задушевные беседы неврастеника Николаева и этой энкавэдэшной сволочи, Перельмуттера. Не нужно менять пластинки каждую минуту, не нужно сидеть у аппарата. Поставил «ящик» в квартире, вывел микрофон — и у тебя полная картина дня.

— А в «Москино» такая шутка есть?

— В «Москинокомбинате»? Конечно, и не одна!

— Спасибо, друг, — я похлопал механика по плечу. — Просветил.

— Товарищ Брежнев? — окликнул меня Сталин. — Вы чего там застряли? Пленку изучаете?

Когда я обернулся, на лице моем, должно быть, блуждала совершенно глупая, шальная улыбка.

— Изучаю, товарищ Сталин. Спасибо вам за кино. Вы даже не представляете, какую идею вы мне сейчас подали…

Когда я присоединился к остальным, гости уже разъезжались. Черные лимузины, урча моторами, один за другим отчаливали от дачи, увозя наркомов в Москву. Сталин стоял у перил, накинув на плечи солдатскую шинель. Веселье «Веселых ребят» выветрилось, и на его лице снова проступила та самая усталость и одиночество, которые я заметил, когда мы говорили о Светлане.

В ожидании «своей» машины я отозвал Сталина в сторону.

— Иосиф Виссарионович, — тихо начал я, — вы давеча сетовали, что в доме женской руки не хватает. Что за дочкой присмотра нет, да и быт… хромает.

Сталин покосился на меня, пыхнув трубкой.

— Нэ хватает. Охрана в каше не разбирается, да и не до того им. А жэнский персонал ОГПУ… бестолковый.

— У меня есть человек, — вкрадчиво продолжил я. — Валентина Васильевна Истомина. Сейчас у нас работает, Лиде помогает.

Вождь насторожился, повернувшись ко мне всем корпусом.

— Кто такая? Откуда?

— Из наших. Я её из столовой ЦК на Старой площади взял. Кадровая, проверенная ОГПУ вдоль и поперек, анкета чистая, как слеза. Сибирячка.

Сделав паузу, подбирая аргументы, что ударили бы точно в цель, продолжил:

— Характер золотой. Молчаливая — слова лишнего не вытянешь, могила. Чистоплотная до скрипа. А готовит… Иосиф Виссарионович, у неё борщи такие, что ложку проглотишь. И за детьми смотреть умеет, строгая, но добрая. Могу уступить.

Сталин хмыкнул, разглядывая меня с интересом.

— Уступить? Щедрый вы человек, товарищ Брежнев. А самим не в тягость будет? Жена не обидится, что такую помощницу увели?

— Не обидится, — успокоил я. —