Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд

передо мной предстало приземистое, выкрашенное в темно-зеленый цвет одноэтажное здание без каких-либо архитектурных украшений. Казалось, архитектор ставил одну цель: сделать так, чтобы дом растворился в лесу, стал невидимкой. Вокруг виднелись следы недавней стройки — чуть поодаль, в темноте, угадывались штабеля досок и кучи песка. Дальше виднелось недостроенное здание в деревянных лесах: кажется, это достраивали служебный корпус.

Сталин встретил меня на боковой веранде. Вождь стоял у перил, одетый по-домашнему просто: легкий полотняный китель без погон, мягкие шевровые сапоги. В руке дымилась неизменная трубка.

— Добрались? — спросил он вместо приветствия. Голос звучал мирно, совсем не так, как днем в Кремле. — Не заблудились?

— Водитель опытный, товарищ Сталин. Довез с ветерком.

— Ну и добро. Пойдемте, покажу хозяйство, пока наши товарищи к столу собираются.

Мы неспешно двинулись по хрустящей гравийной дорожке. Стоял чудесный летний вечер. Несмотря на поздний час, в напоенном запахом хвоей и ночной маттиолы воздухе еще стояли густые синие сумерки. Птицы уже смолкли, зато стрекотание кузнечиков, перемежаемое зудом пролетающего комара, поневоле настраивало на самый умиротворяющий лад. Сталин хозяйским жестом махнул мундштуком трубки в сторону темнеющей прогалины между соснами.

— Здесь, — произнес он с расстановкой, — хочу пруд вырыть. Небольшой. Чтобы вода была, зеркало… Успокаивает. А вон там, на пригорке, беседка встанет. Тэплица тоже будет. Лимоны там разведем, чай будем пить.

Свет фонаря выхватил из темноты забытый на дорожке предмет — детский трехколесный велосипед. Выглядел он трогательно и немного нелепо рядом с суровой фигурой вождя.

Сталин проследил за моим взглядом и едва заметно улыбнулся в усы.

— Светланки транспорт. Не убрала, постреленок…

Носком сапога он аккуратно отодвинул велосипед с прохода.

— Стройка, как видите, еще идет. Шумно, местами мусор еще. Строители, конечно, ворчат, но я решил не ждать. Переехали.

Вождь глубоко, с наслаждением вдохнул густой хвойный воздух.

— В Кремле, сами знаете, камни и пыль вековая. Тяжело там дышать, бэгать ребенку негде. А дочке воздух нужен. Лес нужен. Вот и поторопились.

— Да уж, — поддержал я. — Здоровье детей, это не та вещь, с которой можно ждать конца пятилетки.

— Ну, пойдемте. Гости съезжаются! — произнес Сталин, и мы вошли внутрь дачи.

Обстановка была спартанской, если не сказать казенной. Никакой лепнины, золота или картин в тяжелых рамах. В комнатах стояла добротная, но однообразная мебель — диваны и кресла в белых полотняных чехлах. Словно я попал не в резиденцию вождя, а в очень дорогой, но строгий санаторий ЦК. Под ногами пружинили толстые красные ковры, гасящие звук шагов. Тишина в доме стояла абсолютная, ватная

Первое, что бросилось в глаза — дерево. Много дерева. Стены были обшиты панелями красивого медового оттенка из карельской березы. Присмотревшись, я понял: лака на них нет. Дерево было матовым, бархатистым.

— Не люблю полировку, — заметил Сталин, перехватив мой взгляд. — Блестит, в глаза бьет. Мешает думать. А так — и дэрево чувствуется, и глаз отдыхает…

Мы прошли через Большой зал. В углу чернел концертный рояль, крышка которого, казалось, не поднималась годами. Посредине стоял длинный обеденный стол.

Привыкший подмечать детали глаз автоматически зацепился за кресло во главе стола. Оно ничем не отличалось от остальных по форме, но ножки явно были кустарно надставлены сантиметра на три-четыре. Тот, кто сидел в этом кресле, неизбежно оказывался чуть выше собеседников. Мелочь, но очень красноречивая…. Психология власти, так сказать, в столярном исполнении.

— А здесь я, можно сказать, живу, — Сталин открыл дверь в комнату поменьше.

Это была малая столовая — она же, судя по всему, кабинет и спальня. У стены — диван, застеленный простым пледом.

Рядом на столике — батарея телефонов правительственной связи, черные эбонитовые корпуса которых поблескивали в свете люстры. В буфете за стеклом виднелась простая посуда и, неожиданно, какие-то коробочки с лекарствами.

В углу, у камина, стояла стойка с оружием. Несколько двустволок и хищный, вороненый ствол, который я узнал бы из тысячи: американский винчестер с характерной скобой рычажной перезарядкой.

— Нравится? — усмехнулся Сталин, заметив мой интерес. — Хорошая машинка. Иногда стреляю. Вороны здесь, знаете ли, наглые. Спать мешают.

Он хлопнул себя по карманам, проверяя спички, и кивнул на широкие застекленные двери в глубине комнаты.

— Ну, идемте. Товарищи уже, наверное, заждались. Ужин стынет.

Мы вышли на большую открытую веранду, где уже был накрыт длинный стол.

Июльская ночь окончательно вступила в свои права, накрыв подмосковный лес бархатным куполом. Где-то в кустах самозабвенно стрекотали цикады, но их концерт не мог заглушить напряжения, висевшего над скатертью. Это был не просто ужин. Это был совет богов, спустившихся с кремлевского Олимпа на землю.

Я огляделся. Компания подобралась — впору учебник истории писать.

Вячеслав Молотов в своем неизменном пенсне, с каменным лицом, на котором не дрогнул бы и мускул при виде конца света. Климент Ворошилов, раскрасневшийся, шумный, в расстегнутом кителе. Лазарь Каганович, все еще возбужденный после битвы за брата. Один за другим прибыли Андрей Жданов, Николай Шверник, и Александр Косарев.

Суету вокруг стола прервало появление Анастаса Микояна. Нарком пищепрома, сияя улыбкой, выкатил из темноты сада блестящий, пахнущий свежей резиной двухколесный велосипед.

— Коба, смотри! — громко объявил он. — Светланке привез. Хватит ей на трех колесах позориться, пора на два переходить. Взрослая барышня. Хотел вручить лично, да где она? Бегает?

Сталин, наблюдавший за сервировкой, тяжело вздохнул и махнул трубкой в сторону темных окон детской.

— Спит уже. Отправлена в постель по распорядку. Это нам, старикам, можно полуночничать, а дэтям спать надо.

— Эх, жаль, — Анастас с сожалением прислонил подарок к перилам. — Ну, утром обрадуешь.

— Давай, вручу. Только… посмотрэть надо на поведение, — вождь нахмурился, глядя на никелированный руль. — Непослушный ребенок растет, Анастас. Характер… сложный. Бэз присмотра она. Мне некогда ею заниматься, сам видишь, какая обстановка. А без материнского глаза, сам знаешь… Сорная трава растет.

В его голосе прозвучала такая глухая, стариковская тоска, что за столом на мгновение стало тихо. Тень Надежды Аллилуевой, покончившей с собой два года назад, все еще витала над этим зеленым домом, и даже всесильный хозяин страны был перед ней бессилен.

Последним появился Генрих Ягода. Нарком внутренних дел, в форме генерального комиссара госбезопасности, сидел чуть в стороне. Его тонкие губы кривила вежливая полуулыбка, но глаза, скрытые за стеклами очков, оставались мертвыми. От него веяло холодом, как от открытой двери морозильника.

Сталин сел не во главе стола,