Леонид. Время решений - Виктор Коллингвуд

— Присаживайтесь. С чем пожаловали? Слушаю вас! Орджоникидзе вчера звонил, предупредил, что у вас ко мне дело государственной важности.

Вздохнув, я тут же переключился в рабочий режим.

— Дело не просто важное, а, я бы сказал, критически необходимое. Стране нужен никель. Много и срочно. Без него наша броня слаба. Есть месторождение на Таймыре, но освоение его — крайне широкомасштабная задача….

Пока я говорил, Ягода достал из стола широкоформатный атлас СССР. Его палец с ухоженным ногтем скользнул по белой пустоте Заполярья.

— Далеко. И холодно.

— Именно, — подхватил я. — Наркомтяжпром эту стройку не потянет. У Серго нет лишних людей. Вольнонаемные туда не поедут, а если поедут — сбегут. Поэтому…

Глядя ему в переносицу, я выдержал многозначительную паузу.

— Поэтому нужны ваши ресурсы. Прежде всего — спецконтингент.

Ягода откинулся в кресле. В его глазах мелькнул ехидный огонёк.

— Значит, Серго расписался в бессилии? — с ноткой торжества в голосе спросил он.

— Григорий Константинович — реалист. Он понимает, что гигантские объемы работ в сложном климате покоряются только вашей… организации.

Нарком побарабанил пальцами по столу.

— Резонно. У нас как раз заканчиваются работы на Беломорканале. Можно бросить рабочих туда.

Пододвинув к себе блокнот, он сделал пометку дорогим пером.

— Я подготовлю записку в Политбюро. Мы готовы взять этот объект под свое крыло. Будет там новый комбинат. Можете готовить свою записку — я поддержу.

Внутри разлилось облегчение. Но когда я уже собирался откланяться, голос наркома остановил меня у двери:

— Не торопитесь, Леонид Ильич. Раз уж мы заговорили о ресурсах…

Остановившись, я впился взглядом в лицо наркома, пытаясь понять, куда он клонит.

— К сожалению, — продолжал он, — есть ресурс, который расходуется у нас слишком быстро. Кадры.

Он открыл папку, лежавшую на краю стола, но доставать ничего не стал.

— Что вы можете сказать о неприятности, случившейся с Михаилом Моисеевичем Кагановичем?

Вопрос был задан ровным, скучным тоном, но я почувствовал, как остро и жадно Ягода ожидает моего ответа.

— А что тут скажешь? — пожал я плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Неприятность он устроил себе сам. Мое мнение про этот случай самое что ни на есть простое: находясь в ответственной командировке, не надо шляться по сомнительным местам.

Ягода усмехнулся. Улыбка у него была странная — губы растянулись, а глаза остались неподвижными.

— «Не надо шляться»… Золотые слова. Однако Михаил Моисеевич в своей объяснительной утверждает, что вы начали вечер вместе. Что вы тоже были с ним, но потом… куда-то технично пропали. Оставив товарища, так сказать, на растерзание буржуазным соблазнам.

Так-так… Похоже, налицо попытка связать меня с той попойкой.

— Михаил Моисеевич говорит так от расстройства памяти или от излишков алкоголя, — резко ответил я. — Я и не думал про «Парадиз». Пока товарищ нарком разбирался с анатомией нью-йоркских танцовщиц, я был на встрече с Альбертом Эйнштейном. Обсуждал проблемы современной физики.

— Мы проверим, — тут же ответил Ягода, и его улыбка стала еще ядовитее. — Эйнштейн… Наука… Это похвально. Но вот скажите, Леонид Ильич. Говорят, вы привезли из Америки не только патенты и лицензии, а еще и роскошный лимузин. «Студебеккер», кажется? Вишневый лак, хром, кожаный салон…

Он наклонился вперед, опираясь локтями на столешницу. Взгляд его вдруг стал откровенно-циничным, как у торгующейся с клиентом шлюхи.

— А не является ли это таким же элементом буржуазного разложения, как и походы по бурлеск-клубам? Не слишком ли это вызывающе для скромного партийного работника?

Тут только я понял, что за папка лежит у него на столе. Это мое досье. И этот сукин сын только что его просматривал.

Ну, ничего. Если импортное авто — это все, что у него есть, беспокоится пока не о чем.

— Товарищ Сталин тоже не на кляче ездит, Генрих Григорьевич, — спокойно ответил я. — И товарища Калинина, несмотря на его посконную внешность, никто еще не видел в телеге. Машину мне подарили, стране она ничего не стоила. Зато — это образец для нашей автомобильной промышленности.

Ягода смотрел на меня еще несколько секунд, сверля зрачками. Потом вдруг расслабился, откинулся в кресле, сцепив пальцы в замке. Напряжение исчезло, как будто он выключил рубильник.

— Ну что вы. Не кипятитесь. Я ведь не прокурор, я просто спрашиваю.

Он посмотрел на потолок, и в его голосе прозвучали неожиданные философские нотки.

— А если честно и между нами… Вот я, хоть убей, не вижу ничего плохого в том, что человек на высокой должности, при такой ответственности, имеет хорошую машину. Да и вообще, в том, чтобы люди стали жить лучше. Мы требуем от сограждан, чтобы они сгорали на работе, ворочали миллионы тонн руды и бетона, делали невозможное. И что взамен? Пайка в столовой?

Он перевел взгляд с высокого потолка на меня.

— Служба на таких серьезных постах должна хорошо вознаграждаться. Вы не находите?

— В этом есть смысл, — осторожно согласился я, пытаясь понять, куда он клонит. — Комфорт, сам по себе — это не разложение.

— Несомненно… — Ягода встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину. — В Америке, которую вы видели, миллионы автомобилей. У каждого клерка свой дом, свой «Форд». Говорят, и рабочие ездят на машинах и строят себе дома. А у нас? Мы строим гиганты, перекрываем реки, а люди живут в бараках и ходят в лаптях.

Он остановился у окна, глядя на площадь Дзержинского.

— Уровень жизни наших людей недопустимо низок, Леонид Ильич. Мы затянули пояса так, что дышать нечем. Аскетизм хорош в гражданскую, но сейчас… Сейчас людям нужно дать пожить. И начинать надо с тех, кто эту жизнь строит. С элиты.

— Жить надо лучше, спору нет, — ответил я нейтрально. — Для того и заводы строим. Как по мне, революцию мы делали не для того, чтобы не было богатых, а чтобы не было бедных!

На последней фразе Ягода посмотрел на меня с каким-то совсем особенным выражением лица, которое я не смог расшифровать.

— Жаль, очень жаль, что у нас господствует совершенно иная точка зрения, — нарком поморщился, словно от зубной боли. — Будто в жизни советского человека всё должно быть по-спартански скудным. Словно нищета — это доблесть, а хорошая одежда — плевок в лицо мировому пролетариату. Помните, как еще недавно запрещали