В погоне за камнем - Артём Март

Зайцев обернулся, глянул на Громилу и Фокса, которые ещё с несколькими бойцами кололи дрова на баню, у склада, на другом конце заставы.

— Гороховцы нам не доверяют. По крайней мере, большая часть их отделения.

Я посмотрел на горы, на серые, выжженные солнцем склоны, где, может быть, всё ещё сидят те сукины дети, что взяли Сашку.

— Доверие нужно заслужить, — начал я. — Особенно если ты боевой офицер. Горохов заслужил их доверие своей жестокой честностью. А чем заслужим мы? А, Вадим?

Зайцев молчал долго. Курил, смотрел на горы. Потом выкинул окурок, придавил сапогом.

— Ладно, — сказал он. — Я с тобой. Пошли, Чеботарёва вместе додавим.

Мы вернулись в КП.

Чеботарёв сидел всё так же, уставившись в стол, что-то писал. Коршунов крутил карандаш, поглядывал то на него, то на дверь.

Зайцев подошёл к столу вплотную.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал он жёстко, по-командирски. — Я с группой пойду. Лично. Пригляжу за всем. Селихов дело говорит: если там те сукины дети, с которыми вы встретились на дороге, нужно подготовиться получше. А Горохов со своими — они лучшие. Они нам нужны. Я за них отвечаю.

Чеботарёв поднял голову, перевёл взгляд с Зайцева на меня, потом обратно. Пальцы его на столешнице сжались в кулаки.

— Вы оба с ума сошли? — спросил он сдавленно. — Горохов — это… это…

— Это лучший командир отделения на заставе, — перебил Зайцев. — И ты это знаешь. А личные счёты — дело десятое. Селихов мужик тёртый, не пропадёт. Если что — мы вместе.

Он сделал паузу, давая Чеботарёву переварить всё услышанное.

— Разрешите выполнять? — спросил я с ухмылкой.

В землянке вновь повисла тишина.

Чеботарёв смотрел в стол. Потом наконец поднял глаза.

— Так вот, значит, как, да, Вадик? — прошипел Чеботарёв. — Союзника себе нашёл?

Он кивнул на меня.

— Спелись, значит? Решили вместе меня давить?

— Ты чего несёшь, Сеня? — удивился Зайцев. — Ты тут при чём?

— Да при том! — Чеботарёв с силой кинул ручку в стол.

Та щёлкнула о столешницу, отлетела куда-то в угол.

— Ты давно на меня косишься! Ничтожеством считаешь! Думаешь, я ни на что не способен, да⁈ — Он снова вскочил из-за стола, обвёл нас троих пальцем. — Да вы все так считаете!

Мы молчали. Коршунов несмело подал голос:

— Ради справедливости, — сказал он, подняв руку, словно школьник, — я вообще молчал.

— Захлопни пасть, Гриша! Я к тебе не обращался!

Замполит притих на табурете, даже как-то ссутулился, будто бы сделался ещё меньше, чем был.

— Сеня, ты что такое говоришь? — опешил Зайцев. — Ты ж знаешь, чтобы ни случилось, я всегда тебе помогал чем мог. Всегда был за тебя. Я…

— Тише, Вадим, — тронул я за плечо замбоя.

Тот вздрогнул, обернулся.

— Он не на тебя сердится. А на себя.

С этими словами я заглянул в глаза Чеботарёву. Начальник заставы сглотнул, потом медленно опустился на место, схватился за голову.

— Делайте что хотите, — проговорил он негромко. — Чёрт с вами. Хотите — берите первое, хотите — хоть на ржавой тачке и без штанов в это ущелье езжайте. Мне плевать. А сейчас выматывайтесь оба…

— Сеня, — Зайцев было хотел тронуть его за плечо, даже приблизился.

— Выматывайтесь! — не поднимая головы, крикнул Чеботарёв. Да так, что замполит аж вскочил с табурета.

Замбой глянул на меня. Я медленно покачал головой.

Тогда Зайцев заговорил чётко, по-уставному:

— Есть. Спасибо, товарищ старший лейтенант.

А после мы молча вышли из командной землянки.

— Чего это на него нашло? — спросил Зайцев тихо. — Сеня и раньше решительностью не отличался, а теперь вообще нос повесил. Как девочка себя ведёт.

— Ломается наш начальник заставы, — сказал я негромко. — И либо доломается до конца, либо перерастёт всё это.

— А нам что делать? Просто смотреть?

— Пока что единственное, что мы можем для него сделать, — улыбнулся я Зайцеву, — это «убраться» из его землянки. Пускай перепсихует.

Зайцев вздохнул, достал две папиросы. Одну хотел было предложить мне, но, видимо, вспомнил, что я не курю, положил её за ухо.

— Готовь людей и технику, Саня, — сказал он, немного повременив. — У тебя на всё про всё сорок минут. Поедем вместе. Так что сегодня Горохову придётся терпеть нас обоих.

БТР урчал двигателями, подпрыгивал на ухабах и кренился на вымоинах, гнал пыль за корму.

Солнце припекало, но свежий, приятный ветерок обдувал мне лицо.

Я сидел спиной к башенке, напротив меня — Горохов. Он смотрел в броню, вцепившись в автомат так, будто боялся, что я его отберу. Лицо у него было каменное, какое-то безэмоциональное. Рядом с ним, над десантным отделением — Штык, Кочубей, Клещ. Пихта пристроился у бокового ската брони, спиной к нам.

Мельник и Казак, парни из второго отделения, которыми Зайцев решил усилить группу, устроились ближе ко мне. Казак крутил головой, украдкой посматривал на гороховцев, чего-то шептал Мельнику. Когда последнему это надоело, Мельник шикнул на него, дёрнул за рукав. Я сделал вид, что не заметил этого.

Зайцев сидел рядом со мной, положив руки на автомат. Лицо у него было сосредоточенное, но спокойное. Иногда он поглядывал на бойцов, но чаще всего брал свой бинокль и осматривал окрестности.

— Шинкарай проезжаем, — сказал он, кивнув куда-то в сторону.

Я повернулся туда, куда он указал.

Развалины тянулись под насыпью дороги метров на двести. Остовы домов, осыпавшиеся дувалы, пустые оконные проёмы, в которых гулял ветер. Ни души. Только пыль клубами перекатывалась по давно заброшенной улице.

— Раньше тут люди жили, — Зайцев говорил негромко, будто рассуждал вслух. — Скот держали, сады были. Два года назад душманы колодцы отравили. Чтобы наши здесь не закрепились. Наши-то всё равно встали, воду с собой возили, а местные ушли. Кто в Чахи-Аб, кто дальше в горы. С тех пор тут пусто.

БТР проскочил Шинкарай, снова вырвался в степь. Солнце стояло высоко, пекло немилосердно. Пыль летела в глаза, забивала нос, норовила залезть под воротник.

Прошло ещё полчаса, может, больше. Ехали спокойно. Я достал Наташину открытку. Та уже успела пройти со мной и ущелье,