В погоне за камнем - Артём Март

— Английская, — сказал Горохов негромко. Голос его звучал хрипло, будто он долго молчал. — У местных таких много. Ещё с прошлой войны.

Я кивнул, спрятал гильзу в карман.

Следы вели дальше, в небольшую ложбину. Я подал знак, и мы двинулись дальше.

Метрах в ста показалась хижина. Её образ дрожал от разогретого воздуха. Когда мы приблизились, то смогли рассмотреть её лучше. Старая, полуразвалившаяся, стены из саманного кирпича, крыша из жердей и камыша наполовину провалилась. Рядом — остатки загона для скота.

Я остановился, подал знак — залечь. Наблюдал минуту, другую. Никакого движения. Только ветер шелестел сухой травой.

— Обходим с трёх сторон, — шепнул я. — Горохов — справа, Пихта — слева, я — прямо. По моей команде.

Горохов что-то проворчал, но кивнул. Пихта тоже. Разошлись.

Я подобрался к хижине вплотную, прижался к стене у входа. Дверью это назвать было трудно — проём, завешенный старой, выцветшей тряпкой. Изнутри — ни звука.

Я поднял руку, хотел было дать отмашку, но заметил, как Горохов, застывший у окна, готовит к броску гранату.

— Нет, отставить! — прошептал я почти беззвучно, одними только губами. — Отставить!

Горохов нахмурился. Потом, сделав вид, что не слышит меня, просто взял и выдернул чеку.

— Отставить! — громче сказал я.

А потом Горохов замер с гранатой в руках. Всё потому, что изнутри дома донёсся голос. Тоненький. Не мужской.

Горохов с удивлением посмотрел на меня. Я наградил его холодным взглядом в ответ. Жестом показал убрать гранату. Тот медленно вернул чеку в отверстие запала, повесил гранату на свою самодельную разгрузку.

Тот, кто находился внутри, услышал мой голос, затих.

— По моей команде… — приказал я. — Но смотрите, куда стреляете.

Ворвались одновременно: я — через дверь, Горохов — через окно, Пихта — сквозь пролом в задней стене.

Внутри было темно, пахло пылью, сухим навозом и ещё чем-то кислым — то ли немытым телом, то ли старой едой. Глаза привыкли не сразу.

А потом раздался выстрел. На миг всю халупу осветило дульной вспышкой. По ушам дало так, что аж зазвенело. С потолка посыпалась штукатурка.

— Отставить! Отставить огонь! — крикнул я, понимая, что кто-нибудь из парней сейчас среагирует на выстрел. — Не стрелять!

Никто не среагировал.

— Ёп твою… — зло выругался Горохов вместо этого.

Всё потому, что в углу, на каком-то старом тряпье прижались друг к другу два афганских мальчишки. Оба — не старше десяти лет. Один из них вооружился старой винтовкой, которая в его руках смотрелась настолько инородной, что даже казалась нелепой.

— Брось, — слегка опустив ствол автомата, проговорил я вооружённому мальчонке и подкрепил слово жестом. — Брось, говорю.

Оба мальчика таращились на меня округлившимися от шока и страха глазами. А потом тот, что был с винтовкой, принялся передёргивать затвор.

Глава 17

Мальчишка дёргал затвор.

Он дёргал его раз за разом, но рукоятка не поддавалась. Пальцы у него были тонкие, мокрые от пота. Дрожали, соскальзывали с металла. Мальчик всхлипывал — негромко, скорее даже не всхлипывал, а поскуливал, как щенок, зажатый в угол. И всё тянул, тянул эту железяку, будто от этого зависела его жизнь.

Я опустился в трёх шагах от него и внимательно смотрел на мальчишку. Автомат я опустил на землю — медленно, аккуратно. Руки держал на виду, ладонями вперёд. За спиной слышалось тяжёлое, сквозь зубы, дыхание Горохова. Пихта вообще, кажется, не дышал.

Второй мальчик, что явно был помладше, зажмурился. Он сидел, вжавшись в обшарпанную стену, и даже не смотрел на нас. Просто ждал.

Старший же всё дёргал затвор.

— Тихо, — сказал я.

Голос мой прозвучал в этой тишине негромко и спокойно. Мальчишка вздрогнул, поднял на меня глаза. И они были наполнены диким, почти животным ужасом.

Я приподнялся и шагнул вперёд. Один шаг. Потом ещё один.

Он смотрел на меня и не шевелился. Только руки его, сжимавшие винтовку, мелко тряслись. Когда я приблизился, он задрожал всем телом. Так дрожит затравленный, когда к нему приближается смертельно опасный хищник.

Я подошёл вплотную. Протянул руку и осторожно положил поверх его рук на винтовку.

Он дёрнулся, будто его током ударило. Взвизгнул. Потом замер.

Я чувствовал, как дрожит всё его тело. Чувствовал липкий, холодный пот на его пальцах, чувствовал, как под моей ладонью колотится его пульс — часто, испуганно, как у воробья.

— Не надо стрелять, — сказал я тихо. — Стрелять плохо.

Он смотрел на меня и не понимал ни слова. Но интонацию, наверное, понял.

Я мягко потянул винтовку на себя. Он не сопротивлялся. Только пальцы его ещё секунду сжимали цевьё, а потом разжались как бы сами собой.

Я выпрямился, отступил на шаг, держа винтовку в руках.

В тишине, которая висела над нами такая густая, что хоть ножом режь, я натренированным движением передёрнул затвор. На этот раз он поддался легко — я давно и хорошо знал, как это делается. Патрон вылетел, беззвучно упал в пыль.

Мальчишка смотрел на меня широко распахнутыми глазами. Младший тоже открыл глаза и тоже смотрел — из-за плеча старшего, испуганно, как-то озадаченно. Даже непонимающе.

Я проверил магазин. Внутри было четыре патрона. Вытряхнул их в ладонь, положил в карман.

Нажал на спуск. Раздался сухой щелчок.

Потом я нажал на спуск ещё раз, просто чтобы они слышали и осознали до конца — винтовка не заряжена.

Мальчишки смотрели.

Я взялся за ручку затвора. Плавно оттянул. Затвор выскользнул легко, без сопротивления. Винтовка в моих руках стала бесполезной железкой. Просто палка, из которой больше не постреляешь по шурави. Я бросил её на землю.

Я покрутил затвор в руках, показывая им.

— Видите? — сказал я. — Без этого не стреляет.

Они не понимали слов. Просто смотрели. Младший даже слегка раскрыл рот.

Я взялся за боевую личину. Выкрутил — она поддалась с лёгким хрустом. Отсоединил ударник с пружиной. Всё это положил в другой карман.

Достал нож. Через отверстие в личине выбил пружину выбрасывателя. Та звонко цокнула о какой-то камень.

Теперь даже если они каким-то чудом соберут всё обратно — после первого выстрела затвор заклинит намертво. Патрон не выбросит.

Я убрал нож. Посмотрел на мальчишек.

Они смотрели на меня со смесью ужаса, непонимания и изумления. Они ждали смерти — я это видел по их глазам. Определил по тому, как младший