В погоне за камнем - Артём Март

— Для многих — да, — кивнул я. — А для этих пацанов — просто жизнь, какой другой они не видели. Их с детства учат, что мы — враги. Что нас надо убивать. И что умереть за это — почётно. Они не выбирали.

Зайцев повернулся ко мне, посмотрел внимательно. В его взгляде было что-то новое — не просто удивление, а будто он видел меня впервые.

— Ты их жалеешь?

Я задумался. По-настоящему задумался.

— Нет, — ответил я. — Не жалею. Но и не виню. Они — дети. Что с них взять? У них нет выбора. У нас он есть.

Помолчал, потом добавил:

— А совесть… Она у всех есть. Просто у каждого — своя. И проявляется она по-разному. Вон, Горохов мог сказать, что их прострелить надо. Что они вырастут скоро. Ещё каких-то четыре года, и будут в горах с автоматами бегать. А не сказал, — я глянул на замбоя, — поступок совсем не прагматичный. Но человечный.

Зайцев посмотрел в сторону Горохова. Тот сидел всё так же, спиной к нам, и, казалось, не слышал ничего.

— Да, — сказал Зайцев тихо. — Горохов сегодня… удивил.

Он докурил, придавил окурок о броню, щелчком отправил в пыль.

— Ладно, — сказал он. — Надо ускоряться. Успеть проверить всё до заката.

Он поднялся, пошёл к водительскому люку, что-то сказать механику.

А я остался сидеть, смотреть на закат и думать.

Думать о Горохове. О том, что он сказал: «Я солдат, а не убийца». О том, как легко мог потребовать пристрелить пацанов — и не потребовал.

Слова Дорохова всплыли в памяти: «Он убийца. Он его с тропы столкнул».

Но сегодня Горохов не был похож на убийцу. И по крайней мере эту мою жестокую проверку он прошёл. Дал повод для размышлений о том, что командир первого стрелкового, старший сержант Горохов, вовсе не такой хладнокровный человек, каким хочет показаться.

В общем, я решил идти по старому сценарию: пока не разберусь — выводов не делать. Слишком много на кону, в конце концов. На заставе каждый за каждого отвечает. И жизнь одного нередко зависит от поступка другого.

Краем глаза я заметил движение. Пихта, сидевший с краю, повернулся к Кочубею и что-то тихо сказал. Тот кивнул, посмотрел в мою сторону. Потом быстро отвёл взгляд.

Я сделал вид, что не заметил этого.

Клещ, самый молодой из гороховцев, вдруг поднялся, подошёл ко мне. Протянул флягу.

— Товарищ прапорщик, воды? Жарко…

Я взял флягу, сделал глоток. Вода была тёплая, отдавала брезентом, но горло смочила.

— Спасибо, Клещ.

Он кивнул, забрал флягу и отошёл. Быстро, будто боялся, что я его остановлю. Но я не останавливал.

Маленький шаг. Но в их стае — настоящий знак. Лёд тронулся.

Через час БТР сбавил ход, моторы заурчали тише. Я поднялся, посмотрел вперёд.

Впереди, метрах в двухстах, темнел разлом в скалах. Ущелье Чимгак. Место, где пастух видел вооружённых людей. Где, может быть, прячутся те, кто забрал Стоуна. Те, кто знает что-то о моём брате.

Зайцев уже стоял у раскрытого люка башенки, всматривался куда-то вперёд.

— Все, орлы, — сказал он громко. — Дальше пешком. Готовность — десять минут.

Когда мы подобрались ещё ближе к горам, БТР остановился, взвизгнув тормозами. Пыль, поднятая колёсами, медленно оседала, покрывая всё вокруг красновато-серым налётом.

Я спрыгнул с брони, поправил автомат. За мной — остальные.

Горохов спрыгнул последним. Подошёл ко мне, остановился в двух шагах. Посмотрел в глаза.

Казалось, он хотел что-то сказать мне. Однако промолчал. Взгляд его суровых глаз, глубоко посаженных на не менее суровом лице, устремился вперёд, к ущелью.

Я тоже посмотрел на тёмный провал ущелья, на скалы, на уже не белое, а голубое небо.

— Всё, парни, работаем, — сказал я. — Пошли.

Зайцев собрал нас в тени скалы, говорил коротко, чётко, как на учениях:

— Входим в ущелье. Идём осторожно, без шума. Задача — найти место, где пастух видел людей. Если никого — ищем следы. Если там кто-то есть — наблюдаем, не вступая в бой. Только разведка. Друг друга держать в поле зрения постоянно. Вопросы?

Вопросов не было.

Распределились быстро: Горохов со своими — Штык, Кочубей, Пихта, Клещ — в авангарде. Они местность знали лучше всех. Я и Зайцев — в центре, чтобы координировать. Мельник с Казаком — замыкающие, прикрывают тыл.

Зайцев отвёл меня в сторону, положил руку на плечо. Пальцы у него были твёрдые, напряжённые.

— Саня, ты пригляди за Гороховым. Но если что — доверяй. Он своё дело знает. — Он помолчал, глянул туда, где Горохов уже строил своих. — Сегодня он показал себя… нормально.

Я кивнул.

Двинулись.

Тропа петляла между скал, то поднимаясь вверх, то ныряя вниз, в сухие русла. В тенях, господствовавших в ущелье, всё казалось чужим, враждебным. Камни под ногами скользили, осыпались, каждый шорох, казалось, отдавался эхом где-то в глубине ущелья.

Горохов замыкал своих, шёл передо мной, я — следом, метрах в пяти. Он несколько раз оглядывался, ловил мой взгляд, но молчал. Лицо у него было каменное, в глазах — сосредоточенность. Работал он чётко, профессионально. И, кажется, ему было всё равно, кто сзади — я или кто другой.

В ущелье ходили мы не меньше часа. Пробирались сначала по дну. Потом прошли по верхам, через скалы и склоны невысоких гор, что образовали его. Казалось, ничего не найдём.

Зайцев даже решился поделить группу на более малые — по три человека. Так площадь поисков немного расширилась, но мы всё равно были скованы тем, что должны были постоянно поддерживать друг с другом визуальный контакт.

Собраться у обозначенной Зайцевым точки сбора предстояло через час. И этот час тоже ничего не дал.

Дело шло к закату, и к точке моя группа, в которой были я и Казак с Мельником, подошла первой. Через десять минут подоспел и Зайцев с Пихтой и Кочубеем.

— Ни черта тут нет, — сказал Зайцев, присаживаясь на камень под широкой скальной стеной, которая прекрасно защищала нас от обстрела сверху и, удовлетворительно, с фронта. — Там дальше по ущелью горы выше. Так, с наскока, подниматься нам как минимум нет смысла. Как максимум — опасно.

Остальные погранцы устроились на камнях и земле. Кто-то закурил, кто-то принялся пить воду. Но все краем намётанного глаза поглядывали за высотами и флангами.