Федька Волчок - Юрий Лермонтович Шиляев

— А почему в платье? Мальчишка ведь, — спросил у Марии Федоровны.

— Ну, во-первых, так принято. Даже в императорской семье мальчики до пяти-шести лет в платьях ходят. А во вторых, пока маленький, очень удобно.

Ну да, памперсы еще не придумали…

Вернувшись в комнату, всякий случай пролистал дневник путешественника более тщательно, чем прежде, но больше «сюрпризов» не обнаружил. Прошил переплет, протолкнув свернутую карту поглубже внутрь и стараясь не задеть ее иглой.

Колокольчик повесил на цепочку, рядом с камнем. Потом, подумав, решил убрать обе вещи подальше с глаз — и от греха тоже подальше. Выбежал во двор, свистнул Волчка и помчался на реку. Там, на берегу, примотал кулон с колокольчиком к ошейнику моего пса — с обратной стороны. Замотал вокруг кожаной полосы цепочку, сверху крепко обвязал тканью и, еще раз убедившись, что этот своеобразный тайник крепко держится, надел ошейник на моего верного ушастого друга.

Причина для столь кардинальных мер безопасности была веская. Не смотря на то, что каждый день делала зарядку, бегал, плавал, я все-таки оставался подростком. Мог за себя постоять, но только в случае неожиданной подсечки более тяжелому противнику или ударом в болевую точку. Почему-то вспомнилось, как ткнул в глаза Боголюбскому. Если бы не это, кто знает, может еще тогда он свернул бы мне шею. По крайней мере в его взгляде читалось это. Да и чиновник особых поручений — Краснов — тоже дал мотивацию для осторожности. У Волчка отобрать вряд ли что получится. И он от меня не отходит. Что ж, если бывшая любовница Ядринцева — Александра Семеновна Боголюбская — решит завладеть моими «сокровищами», она рискует остаться без руки. Но сначала ей надо будет узнать, где камень, и где дневник. Уверен, что все эти преступления были запланированы ею, и после того, как Ядринцев отдал ей мешочек с золотой охрой для исследования в лаборатории ее брата.

Приезд Ивана Руковишникова, как всегда, сопровождался руганью и шумом. Он доехал по железной дороге до Ново-Николаевска (в будущем город переименуют в Новосибирск), оттуда на пароходе по Оби до Барнаула.

— Вот что за дыра! Этот Ново-Николаевск Барнаулу в подметки не годится. Растет очень быстро, но какого там сброда только не набралось! — возмущался он, спускаясь по трапу на пристань.

Мы со Зверевым приехали его встречать на пролетке. Пришлось нанять еще извозчика для чемоданов миллионера и для его приказчика.

— Сегодня я отдыхаю. А Петька, — он кивнул назад, на наемную пролетку, — он подготовкой займется. Послезавтра отправляемся на рудник. Я в прошлый приезд с Болдыревым договорился. Тебе отпуск дадут, — он посмотрел на Зверева и добавил:

— И казаки с нами пойдут. Так что сначала до станицы Чарышской. Оттуда по по дороге на рудник и выйдем.

Я слушал внимательно и ругал себя последними словами: до меня только сейчас дошло, какой именно Потеряевский рудник имеет ввиду дед. Все-таки моя первая жизнь прошла на переломе двадцатого и двадцать первого веков, и это обстоятельство наложило на мою память серьезный отпечаток.

Тот Потеряевский рудник находился в двадцати пяти километрах к востоку от Рубцовска. А это немного в другую сторону. И открыт он был только в семидесятых годах двадцатого века. Последние годы уже в Российской Федерации, там находился горно-обогатительный комбинат. Золото там было, и, как я помнил, добыли его немного — всего около двух тонн за все время работы рудника. В основном этот Потеряевский рудник обеспечивал цинковым концентратом. А «потеряевским» рудник назывался по той же самой причине — рядом деревня Потеряевка. Месторождение там, конечно, уникальное, все-таки восемнадцать элементов таблицы Менделеева, но все же… Федот, да не тот.

Сейчас же нам предстоит отправиться к Коргонскому хребту. Тоже возле Потеряевки, не знаю, сколько еще на Алтае деревень с таким названием.

Названия не возникают на пустом месте, особенно — такие. Потеряевка — это деревня или поселок, где живут люди, которых «потеряли» официальные власти. Это те же староверы, это беглые, это переселенцы, которые ушли подальше от длинных рук чиновников.

А Рукавишников, сердито постукивая палкой по борту пролетки, не на шутку разошелся.

— Вот с какого, спрашивается, перепугу, железную дорогу проложили через это Кривощелково… или Кривошлыково…

— Кривощеково, — подсказал ему.

— Да какая разница, все равно нечистый дорогу нашептал. Мне в Томске купцы рассказывали, что взятку давали большую изыскателям, к самому Гарину-Михайловскому лично подходили. Готовы были большие деньги за это отвалить, говорят, сто тысяч собрали. Не взял, собака! И дорогу не повел в Томск. А сейчас и Томск в тупик загнали, и Барнаул в стороне остался. Я тут уже переговорил с банкирами, и Витте согласен, что от Ново-Николаевска дорогу на Барнаул потянут. А там и до Бийска, глядишь, железная дорога ляжет, сказал он, а я едва не ляпнул: «И до Горно-Алтайска», но вовремя прикусил язык.

Сейчас, в тысяча восемьсот девяносто девятом Горно-Алтайска нет даже в проекте. И слова такого нет — «Горно-Алтайск». На месте, где когда-то в будущем вырастет единственный город в республике Горный Алтай, сейчас маленькая деревушка со смешным названием — Улала. Там же находится православный монастырь.

— На паровозе я бы до Барнаула часов за десять доехал, — никак не мог успокоиться Рукавишников, — а тут двое суток плыл. Уму непостижимо! Столько времени потерял! — и он снова стукнул по борту пролетки.

— Дайте время, будут дороги во все города Российской империи, — попытался обнадежить его Зверев.

— Конечно будут, если я сам этим займусь, — уверенно заявил Иван Васильевич. — Железные дороги — это золотая тема, такие деньги на них можно делать.

И тут же, без перехода, задал вопрос:

— А ты, Федор, что? Экзамены сдал?

— Сдал, Иван Васильевич, — ответил ему, чем заслужил новый всплеск негатива:

— Ишь ты! Иван Васильевич, — передразнил он меня. — Дед я твой, вот и зови меня дедушкой. Что не благодаришь? Признал я тебя наследником и продолжателем фамилии, другой бы руки целовать кинулся, а этот… ишь, сидит, волком смотрит. Ну что, Волчок, как с тобой жить дальше будем?

Я минуту помолчал и ответил, тщательно подбирая слова:

— Хорошо будем жить. Правильно. Уважая друг друга. Взаимно, — сделал упор на последнем слове.

Ожидал нового взрыва негодования, но Рукавишников неожиданно расхохотался — громко, гулко, шлепая ладонями по коленям и закидывая голову назад.

— Молодец, Федор, ой молодец! Вот это по-нашему, вот это по-рукавишниковскому! Чувствуется порода! Если ты и в дела таким же будешь, то не зря я жизнь