Вирус Aeon. Заражённый рассвет - Татьяна Кравченко

— Возвращайтесь живыми, — шепнула она.

— Обещаю, — улыбнулся Эд.

Марк подозвал их к себе.

— Всё просто. Мы идём группой, не разбредаемся. Если увидели мертвяков — не шумим, если их много — обходим. Если нет — работаем быстро и тихо. Основная цель — аптека на пересечении Третьей и Ривер-стрит. Старая аптека «Мейсон».

Марк достал карту, размеченную жирными чёрными крестами.

— Вот она. Путь туда и обратно займёт пару часов, если всё пройдёт гладко. Но гладко в наши дни ничего не бывает.

Эд и Оскар получили по короткому обрезу и по ножу. Марк лично проверил, чтобы у них были патроны и хорошо закреплённые кобуры.

— Если увидите что-то полезное — берём. Но приоритет — лекарства, бинты, всё для перевязок, — напомнил Марк.

Пока группа готовилась к выходу, на крыльце церкви собрались несколько человек. Они молча смотрели, как вооружённые мужчины один за другим выходят через ворота. Марк, Эд, Оскар и ещё трое направились к восточной части городка. Их шаги по асфальту звучали глухо, в вязком утреннем воздухе. Городок за стенами церкви был словно вымерший. Машины, стоявшие на улицах, покрылись пылью и листвой. Окна домов — многие разбиты или заколочены. Иногда где-то вдалеке слышался протяжный вой — то ли собачий, то ли человеческий.

— Город мёртв, — пробормотал Оскар, озираясь.

— Идём, — глухо ответил Марк.

Они двигались быстро, почти бегом, проверяя каждый поворот, каждую переулок. Несколько раз им попадались одиночные ожившие — измождённые, худые, с заляпанными грязью лицами. Их приходилось устранять молча и быстро: короткий удар ножа в висок, и мертвяк падал без звука.

Когда они добрались до аптеки, Марк поднял кулак, подавая сигнал остановиться.

Здание выглядело целым, но двери были приоткрыты.

— Эд, со мной, — шепнул Марк. — Остальные — прикрытие.

Они с Эдом медленно подошли к входу. Марк толкнул дверь плечом. Та скрипнула, но устояла. Внутри пахло плесенью и лекарствами. Пыль витала в воздухе.

— Быстро осматриваем всё, — сказал Марк.

Они рассыпались по помещению. Эд бросился к стеллажам с медикаментами. Он быстро набивал рюкзак всем, что казалось полезным: антибиотики, шприцы, спирт, бинты. Сзади донёсся едва слышный стон. Эд резко обернулся. Из-за прилавка выползал мертвяк — старик в разорванной форме фармацевта. Его движения были вялыми, но всё же он тянулся вперёд. Эд не стал шуметь. Он шагнул вперёд, занося нож, и одним чётким движением вогнал его в глазницу. Тело обмякло и упало. Через пять минут рюкзаки были забиты.

— Уходим, — скомандовал Марк.

Путь назад оказался куда опаснее. За время их пребывания в аптеке по улицам начали бродить ожившие. Их было немного, но они сгрудились в переулках, в подворотнях, и приходилось идти предельно осторожно.

— Марк, справа! — прошипел Оскар.

В углу переулка на них медленно брёл высокий мертвяк в рваной куртке. Марк молча махнул рукой — обходить. Вскоре, избегая прямых дорог и двигаясь скрытно через дворы, группа вернулась к воротам лагеря. Когда они вошли внутрь, люди в лагере вздохнули с облегчением. Ливия выбежала им навстречу.

— Вы в порядке? — спросила она, быстро осматривая Эда.

— Всё нормально. Мы принесли лекарства, — улыбнулся Эд устало.

В лагере их встретили как героев. София сразу забрала сумку с медикаментами и понесла её в медпункт. А Эд, Оскар и остальные члены группы присели у костра — впервые за долгое время чувствуя, что сделали что-то важное не только для себя, но и для других.

Глава 5. Тихие дни

Дни полетели один за другим, почти незаметно. Жизнь в лагере вошла в ритм: простая, тяжёлая, но в каком-то смысле мирная. Мия быстро освоилась на кухне. Она улыбалась всё чаще, работая рядом с другими женщинами: чистила овощи, месила тесто, училась готовить большие порции еды на всю общину. София проводила целые дни в медпункте, помогая перевязывать раны, лечить простуды и ухаживать за теми, кто подорвал здоровье на вылазках. Она подружилась с пожилой медсестрой по имени Агата, и та даже начала учить её навыкам полевой хирургии. Эд и Оскар стали постоянными участниками разведывательных вылазок. Вместе с группой они искали новые запасы продовольствия, медикаментов, одежды и всего, что могло пригодиться в лагере. Иногда Эд брал с собой Ливию — она хорошо стреляла и внимательно осматривала дома, находя в завалах полезные вещи, которые мужчины могли бы пропустить.

Однажды Ливия и Эд пробирались через заросли, ведущие к одинокому дому, который будто бы нарочно прятался от остального мира. Его окружали густые деревья, ветви которых почти сливались с крышей. Дом выглядел целым, но дверь была заколочена грубыми досками, прибитыми снаружи.

— Не похоже на обычную баррикаду, — пробормотал Эд, оглядываясь.

— Как будто хотели что-то удержать внутри, — добавила Ливия.

С усилием они сорвали доски и вошли. Внутри было тихо и чисто. В воздухе витал слабый запах пыли и сухих трав, но всё вокруг выглядело... живым. На столе была расставлены посуда, пледы аккуратно сложены, книги на полках стояли в ровных рядах, будто хозяева вот-вот вернутся с прогулки. Они разошлись по комнатам, проверяя запасы. В кладовке нашли консервы, аптечку, чистую одежду и даже батарейки — редкость в последние недели. Но ни одного тела. Ни звуков. Ни намёка на борьбу. Только покой.

На втором этаже, открыв последнюю дверь, они вошли в спальню. Просторная комната, тёплый свет пробивается сквозь плотные шторы, и в центре — большая кровать, аккуратно застеленная. Они замерли на пороге. Эд посмотрел на Ливию. Она — на него. И в этом взгляде было всё: усталость, жажда тепла, отчаянное желание забыться хоть на миг. Он подошёл и без слов прижал её к себе. Поцелуй был жадным, тёплым, почти болезненным. Всё остальное растворилось — страх, осторожность, время. Осталась только эта комната, этот миг, и двое, которые ещё могут чувствовать. Она прикрыла глаза, устав от мира, в котором каждое движение может стать последним. Они легли на кровать. Не спеша, будто боялись расплескать тишину, что так бережно охранял этот дом. Она касалась его плеч, проводила пальцами по спине, запоминая каждый изгиб. Он смотрел на неё, как будто в последний раз. Как будто видел в ней весь уцелевший мир. Они не говорили больше. Только дыхание, смешивающееся в темноте, и стук сердца — не тревожный, не испуганный, а