Пасечник 2 - Дмитрий Николаевич Матвеев

К счастью, Зеехофер быстро сориентировался.

— Катарина, — обратился он к дочери, — угости господина Терентьева чаем. А вас, госпожа Повилихина, я прошу пройти вот сюда.

Мастер деликатно взял клиентку за руку и мягко увлёк её в примерочную, оставляя дочь наедине с ведуном.

— Здравствуйте, господин Терентьев, — тепло произнесла Катарина. — Вы действительно хотите чай?

— Совершенно верно, — согласился Иван. — Сегодня на улице довольно промозгло, и только чашка чая может уберечь неосторожного путника от превращения в тварь дрожащую.

Услышав о твари, девушка едва заметно вздрогнула, но голос её остался всё таким же приветливым:

— В таком случае, вам придется немного побыть одному.

— Если немного — я согласен, — улыбнулся егерь.

— Я постараюсь обернуться побыстрее.

Катарина убежала, а Иван опустился в кресло. Ситуация его несколько напрягла, а что с ней делать он не знал. В кои-то веки опыт прошлой жизни не мог ему ничем помочь. Не пользовался простой егерь успехом у женщин. Не соперничали, не дрались из-за него девчонки. А ведь впереди княжий бал, и на нём будет ещё как минимум пара десятков претенденток. Какой кошмар! И после всего этого придётся выбирать из множества девиц, страстно желающих замуж за графа, одну. И тут уже нужно будет не прогадать, чтобы не было мучительно больно всю оставшуюся жизнь.

Только сейчас Терентьев сообразил, на что подписал его князь. Вот интриган! С него ведь станется объявить о грядущем выборе невесты в самом начале бала, да ещё и громогласно, во всеуслышанье. То-то веселье начнётся! И никуда не денешься, придётся хоть кого-то да назвать. А не то Волков навяжет в жёны ту, что ему выгодна будет, а его, Терентьева, интересы пустит побоку. И ведь не возмутишься, сам согласился на этот цирк.

Сумбурные мысли прервал тихий скрип двери: вернулась Катарина. Легко ступая, подошла, водрузила на столик сервированный к чаю поднос. Изящным движением наполнила чашку крепким чаем и поставила её перед гостем. Пододвинула ближе блюдо с пирожными, розетку с мёдом, оглядела получившийся натюрморт и, не зная, что ещё можно сделать, присела на рядом стоящий диван.

Иван осторожно взял чашку за тонкую хрупкую ручку, поднес к лицу, принюхался, отпил пробный глоток. Резюмировал:

— Прекрасный чай.

— Я старалась, — смущённо улыбнулась девушка. — Попробуйте мёд. Удивительный, невообразимый вкус. Купить невозможно, даже за очень большие деньги. Нам достался от самого князя в качестве оплаты за срочность заказа.

Егерь несколько опешил. Понятно, откуда у Волкова этот мёд: наверняка Бахметьев презентовал, чтобы убедить в ценности своего нового поставщика. Но такая ситуация, чтобы его потчевали собственным мёдом как особым сверхредким суперделикатесом, ставила в ступор. Отъедать у людей то, чем он у себя в комнате чуть ли не каждый день на ужин лакомится, как-то неправильно. Это всё равно, что если бы ему предлагали крошечную канапушку с красной икрой в то время, когда у него дома стоит полная трёхлитровая банка. С другой стороны, его угощают от чистого сердца, делятся лучшим, и обижать хозяев, а особенно хозяйку, не хочется.

Иван взял лучинку из отдельного стаканчика и, как обычно делал, обмакнул в лакомство и сунул в рот. Чуть прижмурился, показывая, что вполне оценил угощение, и запил чаем. Только тогда он заметил удивлённые глаза Катарины и сообразил: спалился. Откуда, скажите, простой студент из отдалённого уезда может знать, как правильно употреблять редчайший и ценнейший продукт?

— Вы уже пробовали такой мёд? — не удержалась от вопроса девушка.

— Да, приходилось, — вынужденно признался Терентьев.

— Ну вот, — расстроилась Катарина, — а я надеялась поразить вас диковиной, которой и в столице-то не сыщешь.

— И тем не менее, я получил огромное удовольствие, — постарался утешить её Иван. — Этот мёд и впрямь крайне сложно раздобыть. Мне говорили, что иные богатейшие люди княжества за крохотную баночку готовы решительно на всё. А теперь я с вашего позволения попробую пирожные.

— Конечно! — воскликнула хозяйка. — Угощайтесь, господин Терентьев!

И, сложив руки на коленях, замерла. Так и сидела изваянием, то опуская глаза, то сосредоточенно глядя, как Иван поглощает пирожное. А он не торопился, стараясь соблюдать приличия и отламывать крошечной ложечкой малюсенькие кусочки. А иначе одного пирожного хватило бы на два-три укуса.

Наконец, Иван покончил с десертом, отставил чашку в сторону.

— Ещё чаю? — тут же осведомилась Катарина.

— Нет, спасибо, — качнул головой Терентьев, — достаточно.

И взглянул на сидящую рядом девушку.

Иван не слишком разбирался в этикетах, но по его мнению, сейчас должна была начаться лёгкая непринуждённая беседа с целью развлечь гостя. Но Катарина явно нервничала и то делала движение навстречу, набирая при этом в грудь воздуха, то, напротив, отстранялась и вновь принималась изучать отсветы ламп на столешнице. Наступила тягостная пауза. Она затянулась сверх меры, становясь уже неприличной, и егерю пришлось взять разговор на себя:

— Как вы себя чувствуете, госпожа Зеехофер?

— Уже неплохо, господин Терентьев, — ответила девушка. — Первые дни я была слаба настолько, что едва могла подняться на ноги. Но сейчас, как видите, всё стало намного лучше.

— Я рад, — кивнул Иван. — Всегда приятно видеть, что твои труды в конечном итоге принесли ожидаемые плоды.

— Да, я очень благодарна вам, господин Терентьев.

Катарина произнесла обязательную фразу и вновь опустила глаза. Егерь внимательно наблюдал за ней, не зная, стоит ли пытаться продолжать разговор. Но тут девушка, очевидно, решилась. В очередной раз глубоко вдохнув, она подалась телом к Терентьеву:

— Иван Силантьевич, прошу, выслушайте меня. Я не в силах дольше удерживать в себе пережитое, и одновременно не могу ни с кем поделиться. Но вы… мне кажется, вы сможете понять. Вы мне спасли не только жизнь, но и нечто намного более важное. И кому как не вам я могу доверить свою историю!

Иван кивнул, показывая, что готов слушать. Катарина соединила пальцы в замок, нервным жестом прижала их к груди, устремила взгляд куда-то в сторону и начала рассказывать. Сперва медленно и монотонно, словно перебарывая себя, а после всё быстрее и эмоциональней.

— Я провела в своём склепе более года. Для тела и вправду не прошло и секунды. Но я сама, моя душа… это совсем не сладкий сон в своей постели. Это тягостное ощущение пустоты. Это страстное желание очнуться, вырваться из трясины вневременья и при этом неспособность даже пошевелиться.