Одержимость Старшего - Яра Бах

— Я привез тебя в самый спокойный город, — сказал негромко. — В черте которого есть большой университет.

Я ждала чего-то ещё, более глубокого.

— Это всё?

Он помолчал.

— Это город, в котором выросла моя мать. Она здесь же и похоронена, — его голос стал чуть тише. — Возможно, я просто хотел, чтобы две дорогие мне женщины были рядом.

Я остановилась. Развернулась к нему. И повисла на шее, прижимаясь всем телом.

— Расскажи мне больше, — шепнула я в плечо.

Он гладил меня по спине — медленно, задумчиво, вырисовывая круги.

— Мама была истинной отца. Они любили друг друга. Я рос радостным, шаловливым ребёнком, — голос его звучал ровно, но я чувствовала, как внутри у него всё сжимается, и слова даются с трудом. — Мама умерла рано. Для всех это было неожиданно. Отец горевал. А Совет решил действовать на опережение — подсунули ему мать Марка. Отец имел колоссальное влияние, и его нестабильность несла вред… и Совету, и клану.

Я молчала, только крепче прижималась.

— За те месяцы, что я провёл без тебя, мы расследовали теорию отравления отца. Пока Кроу не объявился, я даже не рассматривал подобные варианты. А по факту… мать Марка долгое время травила отца. Убивала его зверя.

Я провела ладонью по его спине, чувствуя, как напряжены мышцы под тканью. Он выдохнул, и я поняла, что этот выдох — попытка сбросить груз.

— Я в порядке, — сказал он, словно прочитав мои мысли. — Ничего уже не вернёшь. И Марк… Мы похоронили его тело на семейном кладбище. Так что я тоже рад убраться из того городка.

Он помолчал, а потом хмыкнул — невесело, но и не горестно.

— Я и сам до сих пор не знаю, как ко всему относиться. Возможно, самая большая проблема у нас в паре — мы оба до одури наивны.

Я отстранилась, надула губы и посмотрела ему в глаза.

— Я не считаю это пороком.

Он улыбнулся, той завлекающей и одновременно одобряющей улыбкой, которая, я надеюсь, доступна только мне.

— И я тоже.

Мы продолжили прогулку. Молчали, слушали снег, смотрели, как солнечные блики скользят по стволам сосен. Я перебирала в голове его слова — про мать, про отравление, про Марка. Всё это было таким далёким и таким болезненным одновременно.

— Адриан, — сказала я, когда мы вышли на небольшую полянку. — Я хочу посетить могилу твоей мамы.

Он остановился, повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление или даже благодарность.

— Хм, — протянул он. — Это несложно организовать. Но я бы тогда хотел заехать в цветочный… и испечь яблочные пирожки. Мама их очень любила.

Я кивнула. Мне показалось, что это правильно — не просто прийти с пустыми руками, а принести то, что она любила при жизни.

Обед мы провели на кухне.

Я стояла у плиты, помешивая яблоки с сахаром, а Адриан месил тесто — сосредоточенно, с той серьёзностью, с которой он, наверное, подписывал многомиллионные контракты.

— Ты уверен, что умеешь? — спросила я, глядя, как он ловко раскатывает пласт.

— Я не всегда был Альфой клана, — ответил он, не поднимая головы. — Мама учила.

В его голосе не было грусти — скорее тёплая, щемящая память. Я не стала больше спрашивать.

Молчала, любуясь, как его пальцы ловко защипывают края пирожков. И вдруг вспомнила.

— Знаешь, — сказала я негромко, — я ведь тогда, в столице, так и не испекла тот пирог. Грушевый, с шоколадным коржом.

Адриан поднял голову, вопросительно посмотрел на меня.

— Я нашла рецепт, хотела тебя порадовать, — продолжила я, отодвигая сковороду с яблоками. — В особняке нашлось всё, кроме груш. Пошла на рынок. А потом меня украли.

Он замер. На секунду его пальцы остановились, но он быстро взял себя в руки и снова принялся за тесто.

— И ещё, — я почувствовала, как щёки начинают гореть, — та записка, которую ты мне передал через повариху. Я хотела прочитать её в тишине, чтобы никто не видел. Спрятала в карман комбинезона.

Я говорила, а он молчал, только тесто месил всё быстрее.

— Я так и не прочла её, — выдохнула я.

— Ты не прочла? — переспросил он, нахмурившись.

— Нет. Я думала, это что-то очень личное. Интимное даже. Я хотела прочитать наедине с собой, растянуть удовольствие. А вышло…

Я развела руками.

Адриан молчал несколько секунд. Потом усмехнулся — совсем невесело.

— В записке я просил тебя дождаться меня и не выходить из особняка.

Я замерла. А потом рассмеялась — облегчённо, даже чуть истерично.

— Боже. А я сделала все ровно наоборот. И вообще, вообразила, что там признание любви. Или стихи.

— Стихи? — он поднял бровь.

Я пожала плечами. Какой девушке бы не понравились стихи?

— И знаешь, меня ведь никто не остановил. Я выходила через центральные ворота, мимо охраны. Они просто посмотрели сквозь меня и пропустили.

Адриан нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное.

— Я с этим разберусь, но чуть позже, — сказал он жёстко. — Сейчас — пирожки. А потом — к маме.

Я кивнула. Не стала больше ворошить прошлое. Мы вернулись к тесту и яблокам, и тишина вернулась к изначальному состоянию — домашнему спокойствию.

Пирожки получились румяными, пышными, пахли корицей и детством. Я поймала себя на том, что хочу отщипнуть кусочек ещё до того, как они остынут, но сдержалась.

Адриан сложил их в плетёную корзину, накрыл льняным полотенцем.

— Поехали, — сказал он.

Кладбище находилось на холме, за аллеей со старыми липами.

Мы шли медленно, я держала его под руку. Адриан нёс корзину на предплечье и цветы — скромный букет из белых хризантем, которые, по его словам, мать любила больше всего.

Могила была простой, без помпезности. Обычная каменная плита, имя, даты. И тишина — такая плотная, что, казалось, её можно потрогать.

Адриан опустился на колени, положил цветы, достал пирожки и аккуратно выложил их на край надгробия.

— Здравствуй, мама, — сказал он тихо. — Я привёл её. Ту, о которую ты мне пророчила.

Я замерла. Адриан не рассказывал мне ничего подобного.

— Когда мне было семнадцать, — продолжил он, не глядя на меня, — она сказала: «Ты встретишь девочку с запахом лесных фиалок. Не спугни её. Жди, сколько понадобится».

Он повернул голову,