Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

class="p1">Впервые он перескочил через шаг. Значит, нервничает. Или хочет показать, что не нервничает. И то и другое полезная информация.

— Восемь.

— Девять.

— Десять тысяч.

Круглое число. Психологический барьер. Мужчина в котелке помедлил, впервые за весь торг. Полсекунды, не больше, но я заметил.

— Одиннадцать, — сказал он.

Чёрт. Не сломался.

[Пётр, мы можем обойтись…]

— Тихо, — ответил ей шепотом, а затем громко сказал на весь зал. — Двенадцать тысяч!

— Тринадцать.

— Пятнадцать, — продолжал я.

Мужчина в котелке повернул голову, впервые за весь торг, и посмотрел на меня. Пытался понять, блефую ли.

Я смотрел на него спокойно.

— Шестнадцать, — сказал мужчина.

— Восемнадцать.

— Девятнадцать.

— Двадцать тысяч, — перебил я ставку.

Зал молчал. Аукционист тоже молчал: видимо, такие торги за монокль неустановленного происхождения были в его практике нечастым событием.

Мужчина в котелке побарабанил пальцами по колену. Перстень мягко стукнул по ткани. Потом:

— Двадцать и пять сотен.

Двадцать тысяч пятьсот. Он перешёл на мелкие шаги. Верный признак потолка: человек, у которого ещё есть запас, не мельчит.

Мне нужно было его сломать. Прямо сейчас.

— Двадцать пять тысяч, — сказал я.

Голос у меня был скучающий, словно я называл цену на хлеб. Но двадцать пять тысяч от тридцати четырёх, это девять тысяч остатка. Если он ответит…

Мужчина в котелке сжал губы. Потом:

— Двадцать пять… пятьсот.

Живучий, зараза.

— Тридцать тысяч, — сказал я.

Безрассудный, нерациональный, и именно поэтому эффективный рывок. Когда соперник видит, что ты скачешь через ступени, он не знает, где у тебя кончается лестница.

Мужчина в котелке не ответил.

Секунда. Две. Три.

— Тридцать тысяч — раз, — сказал аукционист.

Мужчина смотрел на свои руки.

— Тридцать тысяч — два.

Мужчина поднял голову, посмотрел на меня с выражением злобы и обиды, но ставку так и не поднял.

— Тридцать тысяч — три. Продано!

Молоток стукнул о кафедру. Я выдохнул коротко, через нос, так, чтобы никто не заметил.

Мужчина в котелке поднялся, одёрнул сюртук и вышел из зала, не оглянувшись.

[Ты его получил!]

— Получил, — тихо ответил я. Так, чтобы моих разговоров с Лавкой никто не слышал.

[Пётр… Тридцать тысяч. Это почти всё, что у тебя было.]

Голос Лавки звучал иначе. Не радостно, а виновато.

Я пожал плечами, поднимаясь с места. Больше мне здесь было нечего делать.

— Мы закупились на шестьдесят тысяч товаром, который можно перепродать втрое и монокль, который стоит больше, чем всё это вместе. Четыре тысячи в кармане, на первое время хватит. Деньги это бумажки, они возвращаются.

Лавка молчала несколько секунд. Потом, тихо, почти шёпотом ответила:

[Спасибо, милый.]

Я забрал монокль у регистрационного стола. Серебро было прохладным, линза идеально чистой. Цепочку я продел в петлю жилета. Монокль лёг в нагрудный карман.

А вот перевезти девяносто три наименования из дома покойного коллекционера на Набережную Тихого канала оказалось задачей нетривиальной.

Извозчик, широкоплечий мужик с усами и крытой повозкой, посмотрел на ящики, посмотрел на меня, назвал цену в три раза выше обычной и был совершенно прав. Мы загрузили коробки, свёртки и мешки, я сел рядом с ним на козлы (в повозке места не осталось), и мы тронулись.

По дороге я мысленно считал. Тридцать тысяч за монокль. Шестьдесят за остальной товар. Четыре в кармане минус извозчик. Итого чуть больше трёх тысяч свободных денег. Не густо, но и не пусто.

Быстро мы, конечно, не отобьемся, но то, что я закупил, не портилось и не тухло, так что рано или поздно все вложенное вернется к нам с огромными процентами.

Повозка тряслась по мостовой. Ящики позвякивали. Солнце стояло ещё высоко, но уже начинало клониться к крышам.

Ася встретила нас у двери.

— Это всё — наше? — спросила она, удивленно глядя на ящики.

— Да, наше, — спокойно кивнул я.

— Сколько тут всего?

— Около сотни наименований. Давай заносить, потом разглядывать будешь.

Следующие четыре часа мы таскали, распаковывали, раскладывали и каталогизировали. Ася работала быстро и молча, изредка задавала вопросы, но в основном справлялась сама. Она уже знала лавку достаточно, чтобы понимать, что куда ставить: расходники на нижние полки, мелкие артефакты на средние, ценные на верхние, под присмотр.

Я диктовал, сверяясь с выданной накладной. Ася записывала в тетрадь аккуратным почерком, с номерами, ценами и краткими описаниями.

— Лупа тройная, латунь. Набор линз, четыре штуки. Шкатулка-накопитель, резная крышка, рабочая. Компас с двойной стрелкой — одна на север, вторая на ближайший источник маны…

[Очень хорошо. Я чувствую каждый предмет. Нулевой класс дает совсем немного, но их тут несколько десятков, да и артефактов мы несколько закупили. Знаешь, на что это похоже? Как будто меня кормят после долгого голода. Я невероятно рада!]

— Лавка довольна, — передал я Асе.

— Я тоже довольна, — сказала Ася, оглядывая полки. — Впервые мы выглядим как настоящая лавка, а не как склад на ликвидации.

К вечеру все девяносто три наименования стояли по местам. Полки были заполнены где-то на половину.

Ася ушла наверх переодеться и привести себя в порядок после четырёх часов работы с ящиками. Я остался внизу. Достал монокль из нагрудного кармана. Повертел в пальцах. Ничего необычного на вид.

Поднёс к глазу без подготовки, просто так, как поднимают лупу.

Мир вдруг изменился.

Полки остались полками, стены стенами, прилавок прилавком. Но поверх привычной картинки легла другая: тонкие нити, как золотистый дым, тянулись от каждого артефакта на полках. Они колебались медленно, лениво, как водоросли в стоячей воде. Там, где нитей было больше, свечение усиливалось: шкатулка-накопитель пульсировала мягким жёлтым, компас с двойной стрелкой мерцал зеленоватым.

Потоки маны. Я видел магию. Непередаваемое ощущение, что и говорить.

Опустил монокль. Мир вернулся к обычному. Поднял снова: нити, свечение, пульсация. Красиво.

— Лавка, — позвал я. — Попробуем вместе?

[Готова. Подними монокль и дай мне секунду.]

Я поднёс монокль к глазу, привычным жестом зажал, как раньше зажимал монокуляры. Секунду ничего не менялось: те же нити, те же потоки. Потом по линзе прошла рябь, как по воде от брошенного камня, и картинка сменилась.

Нити исчезли, но на их месте появилось нечто куда более удивительное.

Шкатулка-накопитель на полке вдруг стала прозрачной, и внутри проявился контур: тонкая спиральная сетка, свёрнутая в три слоя, с узлами на пересечениях. Я видел, как энергия