Хозяин Волшебной Лавки - Юрий Розин

— Наши, наши… тут кстати еще вопрос, кого считать «нашим», согласен? Если из тех, с кем мы оба нормально общались, то это будет разве что Федоров, да может быть Надька Феоклистова. И у этих все до тошноты скучно и ровно. А вот если брать отдельно «моих» и «твоих»… Это уже совсем другая история. Ты про кого хочешь сначала услышать?

— Про своих, — улыбнулся я, входя за ней в гостиную.

Обставлена она была не то чтобы богато, но со вкусом человека, который знал, что ему нравится, и не собирался извиняться за свой выбор: низкий диван, заваленный подушками с вышивкой, книжные полки от пола до потолка, плотные шторы цвета переспелой вишни, окна выходили уже во двор дома, на стенах — акварельные картины, по большей части незаконченные.

Посреди гостиной стоял мольберт с натянутым холстом, где только начали рисовать. Судя по пятнам на платье, она рисовала сама.

— Садись, — она махнула на диван. — Только подушку сдвинь, под ней краски.

Я сдвинул подушку, обнаружил под ней тюбик кобальта и деревянную палитру, переложил аккуратно на пол и сел. Девушка устроилась в кресле напротив, подобрав ноги.

— Так, — сказала она. — Давай начистоту, Петя. Я тебя не видела давно. Тебя вообще почти никто не видел с весны. Лара говорила, что ты совсем исчез. Милка думала, ты уехал. А ты — здесь. Про других успеется. Расскажи лучше, как ты. Где пропадал? Все волновались.

«Все волновались» в устах определённого типа людей это означало «все обсуждали». Разница принципиальная.

— Работал, — сказал я просто, пожимая плечами. — Надо же как-то жить.

— У-у-у… — протянула она. — Это скучно! Я так тебе сочувствую, ты даже не представляешь. Мало того, что родителей потерял, так еще и работать приходится!

Это было немного грубо, но вряд ли она имела в виду что-то оскорбительное. Теплый алкоголь — штука такая. Да и мне было грех жаловаться, пьяный — находка для шпиона.

Перевести разговор на нужные мне темы оказалось совсем несложно, и через пару минут я уже знал что ее звали Ева, что Хольцы устроили салон в новом месте, «ужасном, с дурной акустикой, но Марта уверена, что так и надо», что Рябинин ушёл от жены и живёт у чьей-то тёти на Портовой, что Милка выставилась в галерее, но картины не продались, потому что «она опять ушла в абстракцию, а абстракцию в Грозове покупают только сумасшедшие», что Яблоков опять влез в долги…

Я слушал, кивал, задавал уточняющие вопросы в тех местах, где это делал бы человек, знающий всех упомянутых лично. Еву быстро понесло и, возможно, даже если бы я в какой-то момент прямо спросил, откуда ее знаю, она бы тоже ответила, не поняв подвоха.

А между строк я собирал картину прошлого Воронова. Штрих за штрихом, имя за именем.

Богема. Второе, может, третье поколение — родители тоже были в этом кругу. Отец — музыкант, скрипач, мать — кажется, что-то литературное, но тут Ева сама не была уверена. Семья была небогатая, но вхожая во все нужные дома. Петя вырос на этих вечерах, среди мольбертов, партитур и бесконечных споров о форме и содержании.

Потом, когда ему было лет шестнадцать-семнадцать, родители умерли и после их смерти Воронов быстро выпал из тусовки. Перестал приходить на салоны. Бросил учёбу — или его отчислили.

Жил где придётся: «У Серёжи на чердаке, потом у Анны, потом вообще неизвестно где». Подрабатывал — играл на скрипке в ресторанах, на частных вечерах, иногда на улице. Из контекста было понятно, что это не был его осознанный выбор, просто больше ничего Петр нормально делать не умел.

Воронов явно был из тех, кого жизнь выбила из колеи, и кто обратно так и не вернулся. Вернее — не вернулся до недавнего времени. До того, как начал готовить ритуал с часами.

— А потом ты просто исчез, — сказала Ева. — Всё. Как отрезало. Последний раз тебя видели у Лары, месяца два назад, и ты был, ну, совсем плохой. Худой, бледный, глаза красные. Лара хотела тебя покормить, а ты ушёл через полчаса, и все. Ну как отрезало, — повторила она.

Я кивнул. С одной стороны, мне незачем было это запоминать. Записные книжки Воронова уже давали достаточно пищи для размышлений. Но каждая деталь дополняла портрет человека, чьё тело я носил.

— Непростое было время, — сказал я. — Сейчас уже лучше.

— Вижу, — кивнула Ева, воспользовавшись паузой, хлебнула из чашки, замерла на секунду. — Ой, чего это я⁈ Будешь?

— Буду, — кивнул я.

Она встала и вышла на кухню.

Оставшись один, я поднялся и подошёл к камину, притягивавшему мой взгляд с первой минуты в комнате.

Большой, из тёмного камня, с широкой полкой. Им давно не пользовались, и вряд ли он был нужен для отопления, скорее для красоты, но все равно выглядел он очень внушительно. Но кроме этого это был совершенно обычный камин. Я осмотрел его с разных сторон — ничего подозрительного.

[Ничего. Я ничего не чувствую, милый. Ни следа маны. Ни остаточного фона, ни наведённого контура.]

Я провёл пальцами по кладке. Шершавая, прохладная. Обычный камень. Обычная каминная полка с обычной шкатулкой. Но я был уверен, то видение было не просто так. И что-то в этом камине явно было, просто с первого взгляда я не мог определить, что.

Но пытаться копать глубже при хозяйке было нельзя, тем более в первый визит. Я вернулся на диван. Ева появилась с двумя глиняными кружками, от которых снова шел пар и запах горячего вина.

— Держи. — Она протянула кружку и снова устроилась в кресле. — Слушай, кстати. Я бы никогда не подумала, что увижу тебя в костюме. Ты выглядишь как чей-то дедушка на свадьбе. Что произошло?

Я пригубил нечто напоминающее глинтвейн.

— Стал владельцем лавки, — сказал я. — Лавки магических артефактов. На набережной Тихого канала.

Ева уставилась на меня. Кружка в её руке замерла на полпути ко рту.

— Ты? — не поверила она.

— Я.

— Лавки?

— Да.

— Ты — Петя Воронов, который три года принципиально отказывался работать кем бы то ни было, пока родительские деньги не кончились окончательно, потому что «работа — это рабство для тех, кому нечем заняться»,