Бар «Грехи Эббота» - Мила Вант

Естественно, я со всех ног бросился в детскую. У меня не было времени на раздумья и анализ ситуации. Схватив малышку, я собрал небольшую сумку и поторопился в комнату Лукреции. Та, конечно же, спала, и мне пришлось разбудить бедняжку. Она даже не представляла и не могла бы, вероятно, предположить, в силу своего доброго характера, на что готова пойти ее старшая сестра ради молодости и жизни на ближайшие четыреста лет.

Конечно, Мария и подбила Беатрис на эту сделку. Она всегда была той еще зачинщицей. Самая настоящая стерва!

Или же я попросту отказывался до конца верить в такое перевоплощение жены и принять за реальность тот факт, что она не любит ни меня, ни нашу дочку. И, возможно, никогда не любила. И вся эта сказка, в которой я пребывал в начале нашего с ней супружества, – не более чем заранее составленный коварный план.

Мое сердце обливалось кровью, но я рассказал Лукреции, как все было. Я попросил ее взять моего ребенка и бежать. Бежать куда глаза глядят. Спасти мою малышку и спастись самой.

Лукреция была так шокирована, что сначала пыталась убедить меня, что я увидел плохой сон, что мне показалось… но в конечном итоге приняла эту тяжелую правду. Той же ночью я подкупил нашего извозчика и, втайне снарядив карету, отправил ее с младенцем на руках сначала в Луисфорд, а затем мы договорились с ней через пару дней пересечься на границе и уехать из страны, подальше от этого кошмара.

Я ошибся. Ошибся в том, что не поехал сразу же с Лукрецией. Потому что позже меня ждала жестокая расправа за собственную глупость и инфантилизм.

Узнав о том, что та пропала вместе с нашей дочерью, Беатрис пришла в ярость. Естественно, я делал вид, что вообще ничего не знаю и не понимаю, но так же горюю об исчезновении свояченицы и ребенка.

Через несколько дней мне начало казаться, что Берти отказалась от своего безумного плана – она стала чаще возвращаться по вечерам в постель, а поутру, просыпаясь, я по-прежнему наблюдал свою жену на соседней подушке. Списывая это на ее скорбь, я отпустил вожжи волнения.

А вдруг она действительно решила, что это была плохая идея, и пропажа дочери показала ей, как Беатрис на самом деле любит нашу малышку и какой была бы кошмарной идея не то что потерять ее, а убить! И все ради чего? Ради четырехсот лет жизни? Я уже был готов послать письмо Лукреции, чтобы та возвращалась, однако, засидевшись в саду, отложил дела на завтра. И как же хорошо, что я не написал его! Иначе расплата ждала бы не только меня.

Продолжая быть более-менее спокойным насчет всего происходящего и грея в душе надежду на непременные улучшения в помешательстве Берти, я все же лег спать той самой роковой ночью с тревожными мыслями. Что-то не давало мне покоя, и не зря… Я вновь совершал ошибку за ошибкой. Я не слушал свою интуицию или же… голос разума. А он говорил мне: беги! Беги в Луисфорд. Так, без Беатрис, с разбитым сердцем, но ты хотя бы будешь жить вместе со своей дочерью и ее теткой. Поможешь второй встать на ноги, обживешься и когда-нибудь забудешь о предательстве любимой. Возможно, даже закончишь эту жизнь в гармонии с собственными душевными терзаниями. Увидишь, как счастливо растет твоя малышка и стареет Лукреция. Может, даже не одна, а с кем-нибудь таким же добрым и чистым сердцем.

Но… было поздно.

Около полуночи я проснулся оттого, что мне было крайне некомфортно. Окончательно разлепив глаза, я понял, что связан по рукам и ногам, а надо мной стоит Беатрис и Мария. Их лица были искажены и некрасивы. Печать неизвестной доселе мне ненависти сожгла все приятное, что было в наружности обеих женщин. Я понял в ту же секунду – близнецы стали ведьмами, не иначе. Разбудили дьявола и отдались ему на служение.

И все же я продолжал надеяться, что все это лишь сон, пока глаза Берти не налились кровью… Стоя каждая со своей стороны, обе занесли надо мной кинжалы. Я понял, что меня ждет, и закрыл глаза.

* * *

Я уже был в комнате, так как знал, что произойдет.

Не в моей компетенции отговаривать людей от контракта. Не в моей же компетенции и помогать им в выборе платы за контракт. Я лишь проводник и могу помочь, если меня об этом просят. Но не безвозмездно.

Однако когда Беатрис Клик фон Свампвичфильд решила расплатиться со мной годами жизни ее же ребенка, я впервые ощутил отвращение к собственной работе. И почувствовал облегчение, поняв, что та передумала. Я не знал, почему она передумала, и не знал, что с ребенком на руках бежали от жуткой участи.

Все же принимать в качестве оплаты годы жизни взрослого мужчины или женщины проще, чем младенца, даже если ты и не можешь повлиять – контракт есть контракт.

Сестры решили расплатиться жизнью Арчибальда Лонгхорна, одной на двоих. В свою очередь, я не смог дать им столько лет жизни и молодости, сколько они просили. Так как расплата была пополам, то и года пополам. Обе сестры получили по двести лет молодости, двести лет существования. Без любимых, без счастья. Наверняка они и не подумали, а как проведут эти два столетия? Им было важно лишь заполучить годы, но они не прикинули, какими по своей сути эти годы пролетят.

Забирая Арчи, я готов был отправить того прямиком через переправу к Великому Создателю. Всю жизнь он был хорошим человеком, никому не делал зла, искренне любил свою жизнь, свое дело и свою жену. Более того, пожертвовал собой ради жизни дочери и свояченицы.

Я не судья, и вообще решение касательно хорошести человека – далеко не мое дело, но я был уверен: Арчибальду Лонгхорну светит самый лучший исход в загробном. Возможно даже, его дело тут же направят в отдел перерождения и кармических долгов, и душа Арчи переродится в своей лучшей ипостаси.

У азиатов есть неплохое поверье касательно перерождения. В целом оно схоже с тем, как работает отдел перерождения и кармических долгов.

Они верят, что душа человека всенепременно перерождается лишь четыре раза. Первая жизнь – это подготовка земли. Такая жизнь тяжелая и несет в себе суровые испытания, закладку намерений и первичный душевный опыт. В первой жизни душа трудится